Обращенные
Шрифт:
Интересно, когда парень это сделал: до — или после.
— Так что мы ищем? — продолжает он — по-прежнему услужливый, по-прежнему задыхающийся в своей мультяшной хватке.
И поэтому я отвечаю ему:
— Правосудия.
Вот что я ему говорю.
Услужливый парень из отдела «лаки и краски» позволяет себе улыбнуться. Это улыбка, которая говорит: я знаю, кто там был и что там было. Все еще улыбаясь, он проходит мимо меня и снимает банку с полки.
— Пожалуйста, приятель, — говорит он. — Прекрасный синий цвет для того, чтобы немного погрустить.
Он подбрасывает банку и ловит
— Добавьте ей от меня лишний слой, — говорит он, передавая мне краску, точно заряженный пистолет.
И вот я сижу верхом на Твит и потрясаю банкой «Небесного Голубого» — прекрасный синий цвет для мести. Твит пытается вывернуться, и я все еще слушаю треск шарика, оставляя моей маленькой скороспелке достаточно времени, чтобы прикрыться — поскольку она не хочет быть выкрашенной в синий цвет.
— Готова?
— Да пошел ты…
— Классно.
Я оттягиваю ее волосы назад и начинаю со лба. Пс-с-с-ст. Пс-с-с-ст. Пс-с-с-ст. Краска выходит со змеиным шипением. Я перехожу к щекам, потом к одной стороне носа, к другой. Я добавляю лишний слой от парнишки из магазина стройтоваров. Ее руки раскинуты по полу, прижаты моими ногами. Я делаю «выстрел» по левой. По правой. К тому времени, когда я закончу, она будет похожа на небесно-синего Эл Джонсона [113] с клыками.
113
Знаменитый джазмен начала XX века. Будучи белым, он гримировался на своих концертах под негра.
Толчок. Скрежет. Брызги.
Все еще сидя на ней верхом, я жду, пока «Небесно-голубая» высохнет, и тут до меня доходит, что это — первый раз, когда мы остались наедине.
— Твит?
— Чего?
— Можно тебя кое о чем спросить?
— Про то, что там было? — высказывает предположение Твит. — «Какую болезнь можно было вылечить, превратив меня в то, во что я превратилась»?
Она произносит это медленно, точно идиот или робот, позволяя мне понять, что мой вопрос — именно тот, который людям ее типа задают все, кому не лень. Рано или поздно. Когда могут услышать слово между криками.
Я киваю прежде, чем до меня доходит: когда ты сидишь на ком-то верхом, этому кому-то трудно заметить, как ты киваешь. И поэтому я говорю «Да», расчищая дорожку для истории, которая не будет рассказана никому — или была рассказана тысячу раз.
— Это была скверная болячка, которая называется «остаться в живых», — говорит Твит. — Вот что у меня было. Вот какая у меня была болезнь. Это случилось примерно в то время, когда мои сестра с мамой подцепили скверную болячку, которая называется «смерть», так что мне крупно повезло.
Она ненадолго умолкает, собирая фрагменты своей истории вместе — а может быть, просто чтобы отдышаться, поскольку я выдавливаю воздух из ее крошечных легких.
— Мой папа получил подарок от одной из твоих вампиреллочек в одном заведении, куда заходил после работы, — продолжает она. — Есть такая дыра на набережной, называется «Тиззи». Думаю, твоя подружка Роз до сих пор там трудится.
Интересно, чувствует ли Твит, что берет меня за
— Черт, не исключено, что это она и была, — продолжает она, и я тоже. — Тот самый тип, от которого папочка прется: тощая, титьки крохотные, и лыбится так, словно говорит «а не пошел бы ты», потому что ей даже не смешно.
Голову даю на отсечение: она говорит это, чтобы помучить меня. Поскольку я в буквальном смысле прижал ее, голос — это единственное оружие, которым она располагает.
— Я это вот почему говорю. Мама тоже была такой, — продолжает Твит, как будто прочитав мои мысли и решив обойтись без околичностей. — Прежде, чем ее с моей сестрой убили, вот.
Она снова замолкает и ворочается.
— Они просто ненадолго выскочили из дома, — говорит она. — Они возвращались с прогулки, и какой-то тип, который в девять утра уже успел пропустить пару коктейлей, налетел на них на перекрестке.
Я говорю «мне жаль», и Твит позволяет мне это сказать.
— Мы были не из тех, кто ночью болтается, а утром спит на ходу. Правда, не могу сказать, что это им слишком помогло — тому месиву, в которое они превратились.
Она некоторое время молчит, что-то пересматривает.
— Ладно, возможно, они не уступили этому засранцу дорогу, поэтому он отправил их на тот свет средь бела дня, но… — она снова замолкает, называя сама себе еще какое-то «что-если» в этой временной тишине.
— Кто знает, кто знает, — шепчу я, давая ей немного свободы.
— После того, как это случилось, мой папа начинает «задерживаться после работы» — во всяких забегаловках, и эти «задержки» становятся все длиннее и длиннее. В конце концов, это происходит. Его подцепили. Он не приходит домой всю ночь, и на следующий день, и около полуночи няня, которая к нам приходит, начинает психовать, обзванивая все больницы — точно так же, как делала, когда моя мама и сестра не вернулись. «Только не это», — вот что она думает. Они с ее мамой сидят со мной по очереди, пока, наконец, не объявляется папа, который выглядит так, словно увидел привидение, и в черных очках. Няня получает сотню долларов двадцатками из бумажника, которого я в жизни не видела, и мой папа понимает, когда она говорит, что больше не собирается у нас работать. — После того, как дверь закрывается, мой папа говорит, что больше не желает никого терять, — говорит Твит. — Он говорит, что не должен никого терять, и поэтому не потеряет. Вот тогда это и случилось. Мне было только восемь. Я не знала. И мой папа только-только стал таким, так что он тоже не знал. Это было раньше — до того, как быть маленьким и шумным стало чем-то обычным. Мы — мы с папой и весь остальной мир — мы вроде как учились вместе.
— Так что случилось с твоим папой? — спрашиваю я — возможно, чуть более поспешно, чем следует, учитывая, что я — папа при исполнении одной из своих отцовских обязанностей, полу-мстящий за свою полу-дочь.
— Да ладно, ты же знаешь, — говорит Твит.
Я не знаю. И говорю ей об этом.
— Он приносил мне еду, — говорит Твит, — как птичка-мама. Я была слишком невинной и наивной, чтобы охотиться, я была его маленькой девочкой, и он хотел, чтобы все так и оставалось. Но потом я стала старше, стала любопытной, начала выбираться наружу…