Оборотень
Шрифт:
— Разумеется, разумеется, — кивнул Аристов. — Теперь я хотел бы узнать, какие меры приняты к розыску и поимке преступника. Что удалось выяснить?
— Вы кого-то конкретно имеете в виду? — спросила Романова грозным голосом. Чувствовалось, что Александра Ивановна готова броситься в атаку.
— Разумеется, — развел руками член правительственной комиссии. — Как я понял, личность преступника уже установлена. И что милиция просто не может его найти. Возможно, — Аристов недовольно покачал головой, как будто укорял кого-то, — он уже давно покинул столицу. Мне сказали, что у него какая-то такая оригинальная кличка —
— У нас нет никаких данных о том, что Ветлугину убил именно Скунс, — сухо отрезала Романова.
— А кто же тогда? — Лицо депутата приняло недовольное выражение. — Я думал, что этот вопрос решен.
— К сожалению, к нашему и вашему большому сожалению, этот вопрос вовсе не решен, — ответил Константин Дмитриевич.
— Но сообщение по телевидению… Я думал, что Скунс уже находится в розыске, — недоуменно заметил Аристов.
— Да, есть постановление о его задержании, подписанное лично мной, — сказала Романова, — но это вовсе не означает, что мы безоговорочно считаем его убийцей. Кроме того, — добавила она, — если Скунс был только исполнителем, то было бы неплохо узнать, кто являлся заказчиком убийства.
Такие сложные соображения, видимо, не приходили в голову члену высокой комиссии. Он оглядел собравшихся и твердым голосом повторил:
— Общественность не интересуют теоретические рассуждения, так мы можем очень далеко зайти. Нам нужно установить убийцу. Я переговорил по этому поводу с Президентом, — слово «Президент» Виктор Николаевич проговорил с особым ударением, рассчитывая произвести определенный эффект, — и он сообщил мне о своем решении уволить всех нас, если преступник не будет найден в течение недели. — Заметив, что никто не прореагировал так, как того ожидал Аристов, он добавил: — Это решение самого Президента.
— Да ладно нас Президентами пугать, пуганые, — махнула рукой Романова. — Мы будем работать, а не плясать под чью-то дудку.
Член правительственной комиссии побледнел от гнева.
— Прекрасно, — заметил он. — Я как раз того и хотел — чтобы вы начали работать. И, надеюсь, Скунс скоро будет найден.
Когда дверь за членом правительственной комиссии закрылась, Романова мрачно сказала:
— Да, теперь каждый член начнет нам названивать и нас контролировать.
— Мой отец, хирург, делал в сороковом году на Урале операцию Кагановичу, аппендицит вырезал, — сказал Моисеев, — так его несколько раз отрывали от операционного стола, чтобы он по правительственной связи доложил о ходе операции и отчитался, почему так долго ее делает. Так что относитесь ко всему спокойно — времена меняются, а дурость, увы, остается.
— И какие бы мы дела до этого ни раскрыли, — в тон Моисееву проговорил Меркулов, — если мы не раскроем этого, полетим все, и нас возьмут разве что улицы подметать. Это и тебя, Сашок, касается, — Меркулов повернулся к Турецкому, — на тебе, кроме прочего, разработка личности убитой: окружение, производственные и личные связи. Дело я беру под свой личный контроль.
Турецкий вышел из кабинета Меркулова с тяжелым чувством. Итак, он ведет дело Ветлугиной. За что хвататься, с чего начать? Он по опыту знал, что такая растерянность часто наступает, когда берешься за новое дело, а тут еще эта правительственная комиссия… Навстречу
Турецкий знал Бориса Карелина не первый год и видел его в самых разных видах: от цивильного костюма и простой формы до камуфляжа с бронежилетом и маской. И должен был признать, что вне зависимости от внешнего оформления тот выглядел одинаково грозно. Карающий меч правосудия. Причем высокопарное сие выражение подходило к Борису Германовичу на все сто процентов и без малейшей тени насмешки.
Карелин был примерно одних лет с Турецким, поменьше его ростом и издали выглядел — мужик как мужик, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что плечищи-то у него будь здоров, и в любом, самом незначительном жесте таинственным образом сквозила страшная сила. Да еще и помноженная на незаурядное боевое умение. Саша в этом до некоторой степени понимал и потому не удивлялся ни эффектным силовым задержаниям, лично осуществленным Борисом Карелиным, ни тому, что на тренировках по рукопашному бою двухметровые подчиненные разлетались от невысокого майора, как тряпочные, и только успевали потирать ушибленные места да крякать от невольного восхищения.
— Здравствуй, Александр Борисович! — сказал Карелин и крепко, по-дружески пожал Турецкому руку.
— Здравия, Борис Германович, — отозвался Турецкий. И улыбнулся: — Тебе, случаем, не икалось? А то мы тут тебя вспоминали…
Тамара Сергеевна Кандаурова, бывший старший кассир касс предварительной продажи билетов Рижского вокзала, сидела перед стареньким «Рекордом» у себя в однокомнатной квартире. С экрана на нее смотрело обведенное траурной рамкой лицо Алены Ветлугиной. Время от времени внизу возникала бегущая строка: «Если вы располагаете сведениями, которые могут помочь следствию, звоните по телефону…»
Тамара Сергеевна вздохнула и пошла на кухню ставить чайник. В этот момент за стеной послышался голос соседки — Татьяны Мальчевской, которая, как это частенько случалось в последнее время, ругалась с мужем. Отчетливо слышались слова:
— Какого черта! Подумаешь, событие! В Грозном вон, по сто человек в день убивали, мирных жителей! И ни одна сволочь ни слова не сказала. А тут одну шлюху кокнули — и всенародный траур! Туда ей и дорога, твоей возлюбленной!
Кирилл что-то отвечал, но Тамара Сергеевна не разобрала слов — в отличие от своей супруги он говорил вполголоса. Тамаре Сергеевне стало горько. Она, как и тысячи советских людей, воспринимала гибель Алены как личное горе. А эта «буржуйка» радуется.
Она вообще недолюбливала Татьяну, за то что та была «гордячкой» и «буржуйкой» (более точных выражений Тамара Сергеевна не умела подобрать). И действительно, встречаясь на лестнице, в лифте, на собрании кооператива со своими соседями, которые в большинстве своем были простыми работниками железной дороги, та никогда не упускала случая показать, что она журналист, интеллигентная женщина и несоизмеримо выше остальных по своему культурному и образовательному уровню. И хотя в газете «Гудок» действительно частенько появлялись заметки за подписью «Т. Мальчевская», соседи по дому ее не любили и вовсе не трепетали от восторга, когда она, высоко подняв голову, проходила по двору.