Оборотень
Шрифт:
Шакутин передал сумку в «тоёту», сам остался с Виталием стоять возле дверцы. Потом Виталия окликнули из машины, он наклонился. Кол с туповатым безразличием смотрел на совсем уже лишенную румянца бледную полоску света на западе.
— Это ты что нам суешь? — выпрямился Виталий.
— Проценты, — по-прежнему безразлично ответил Шакутин, но из таинственной точки чуть ниже пупа по телу начала расползаться холодная изморозь. Это был страх. Животный страх. — Остальное, сказал же, перекручусь и отдам! А это проценты! Ну там, не все… сколько есть, столько и приволок..
Он говорил и сам чувствовал, как легкий ветерок
— Так, — сказал Виталий и чуть заметно кивнул.
В «тоёте» и «ауди» разом открылись дверцы, наружу вылезли несуетливые люди, и Кол ощутил, как отгораживает его от остального мира незримая стена обреченности. То, что это именно обреченность, он понял как-то сразу и бесповоротно.
— Пошли, — негромко, но тоном приказа распорядился Виталий.
— Куда?.. — опешил Николай.
За его спиной послышались смешки, и кто-то из бандитов подтолкнул неудачливого должника: шагай, мол.
Совсем рядом зажигались в домах огоньки окон, по дороге летели машины со счастливыми людьми, никогда не помышлявшими ни о каком бизнесе, а уже вовсе в двух шагах стояла его, Шакутина, «Таврия»… даже незапертая…
— Сейчас… машину запру, — пробормотал Кол, нашаривая в кармане ключи. Губы почему-то сделались непослушными.
Тут уже смешки за спиной превратились в откровенное ржание.
— Теперь-то чего фуфлом двигаешь?.. — сказали ему. — Заткнись и топай давай.
И Шакутин потопал. Здоровый мужик ненамного меньше того же Виталия, Шакутин покорно потопал вперед, прочь с дороги, в тень Востряковского кладбища.
А ведь у него было целых тридцать шесть часов, чтобы, загоняя несчастную «Таврию», оставить как можно больше километров между собой и…
У бандитов оказались с собой фонари, у Кола, естественно, нет, в сгущающихся сумерках он едва видел, что под ногами, но, наверное, точно также спотыкался бы и среди бела дня. Позади него раздавались какие-то разговоры, он напряженно прислушивался. Сперва он похолодел, услышав слова «мокруха» и «тяжеляк», однако говорили не о нем, а голоса были вялые и безразличные, и от одного этого испуг начал превращаться в дурнотный, парализующий ужас.
Шурша между могильными памятниками жухлой от дневного зноя травой, он еще пытался себя убедить, что где-то здесь, на кладбище, либо за ним обосновался Негреев с компанией и этот поход в темноте задуман как предупреждение: сейчас его постращают, ну там пару раз вмажут в торец — и чтоб, падла, через неделю как штык, не то… Ха, да через неделю-то он…
Востряковское кладбище довольно велико, и они шли по нему нескончаемо долго (или это только казалось Колу?). Наконец добрались до того места, где, несмотря на то что кладбище считалось давно закрытым для новых захоронений, кое-кого все же еще хоронили. Здесь бандиты остановились, кто-то отбежал в сторону и вскоре, вернувшись, сунул Колу в руки лопату.
— Копай.
— Что?.. — не понял Шакутин, чувствуя, как возникает на лице гадкая, заискивающая улыбка.
Его окружили со всех сторон, внутри круга появился Виталий. Он брезгливо переступал по засохшей серо-бурой земле, крошившейся и пылившей. Было видно, что пачкать дорогие костюмные брюки ему не хотелось.
— Что копать?.. — обратился к нему Кол, хотя на самом деле отлично понимал что голос противно дрожал.
Виталий
Виталий разогнулся, снова критически посмотрел на Кола, что-то прикинул про себя, покачал головой, стер одну из коротких граней прямоугольника и пририсовал новую, накинув сантиметров пятнадцать.
— Копай, — сказал он, выкидывая прут. И принялся тщательно отряхивать брюки.
— Мужики… — идиотски улыбаясь, пробормотал Кол. — Мужики, вы чего?..
— А ничего, — как о самом привычном деле, ответил Виталий. — Тебе срок был поставлен? Был. Еще день дали отсрочки? Дали, как человеку. Теперь копай. Чтоб другим неповадно было. — Я… — начал Кол, но Виталий перебил:
— Ты копай себе. Разговаривай и копай… — и сделал движение руками, показывая, как копают. Снова раздался смех, лучи фонарей заплясали. — Недосуг нам до утра тут торчать…
Если бы при этом он вытащил из кармана пистолет и стал привинчивать глушитель, доведенный до крайности Шакутин, возможно, взял бы лопату наперевес и рванулся в штыковую атаку. Но пистолет не появился, и Кол механически воткнул лопату в плотную землю. ВСЕ ЭТО ПРОИСХОДИЛО НЕ С НИМ. Сейчас это прекратится, Виталий скажет «Ладно, вали», и не останется ничего, кроме уходящего вдаль воспоминания, о котором можно будет даже вспомнить за рюмочкой: ишь ведь, что приключается, какие пенки жизнь выдает…
Но Виталий молчал, и Кол поймал себя на том, что старается втыкать лопату точно По проведенной линии. Вспомнилась фотография из какого-то доисторического «Огонька»: живой песец с лапой в капкане и героиня охотничьего труда с пятью «ы» в непроизносимой северной фамилии, позирующая с ним рядом. Так вот, у того песца взгляд был точно такой же: «Ну давай, давай притворимся, что это просто игра…»
Бандиты травили анекдоты, смеялись, глушили водяру. Ничего, утром отоспятся…
Мысль о том, что лично для него, Николая Шакутина, завтрашнее утро вполне может не состояться, начала вдруг приобретать конкретные очертания.
— Мужики!.. — взмолился он, втыкая в землю лопату. — Ну что вы, в самом-то деле! — Он вытащил из кармана ключи, протянул их на ладони навстречу беспощадным лучам фонарей: — Возьмите машину за проценты, а?.. Сказал же, верну!..
Он поворачивался туда и сюда, но за ключами так и не протянулась ни одна рука. Его как будто не слышали.
— Ты копай, копай, — послышался равнодушный голос невидимого Виталия. — Кому она нужна, твоя помойка?
Периметр могилы постепенно обозначился аккуратной канавкой. Кол посмотрел на свои брюки, до колена запорошенные глинистой пылью, и мимолетно подумал о том, как станет отстирывать их: щеткой ведь тут, пожалуй, не обойдешься… Эта мысль ужаснула его. Он, оказывается, продолжал рассуждать, как полагается живому человеку с какими-то перспективами в жизни. Между тем как он, по всей видимости, безо всяких шуток БЫЛ УЖЕ МЕРТВ…