Оборотень

Незнанский Фридрих Евсеевич

— Ну? — спросил киллер с ухмылкой. — Где заказчики?

Из комнаты, в которой звенела посуда, выглянула в коридор молодая женщина. Нужно было быть медведем, живущим в глухом темном лесу, чтобы с первого взгляда не признать Алену Ветлугину. Густые каштановые волосы, коротко подстриженные и оттого порывающиеся встать дыбом, но не вульгарно, а с каким-то трогательным достоинством. Тонкое, неуловимо восточное лицо, очки в нитевидной оправе, чуть-чуть, очень естественно, увеличивающие глаза. Хрупкая фигура, нежно-голубое платье из легкой плотной материи…

Если киллер что-нибудь понимал, она очень

ждала его и боялась, что в последний момент он передумает и не придет. Многое, видно, зависело от его появления здесь. А вот прибыл, и всероссийская Аленушка смотрела на него так, словно в живом уголке детского сада вместо ящерки обнаружился крокодил.

При этом она, естественно, вовсе не собиралась показывать свой страх, или отвращение, или сложную смесь того и другого с профессиональным любопытством. Наоборот, сейчас примется всячески подчеркивать, что ей важней всего ЧЕЛОВЕК.

Алексей широко улыбнулся и спросил ее:

— Киллера вызывали, Елена Николаевна?.. Журналистка вполне владела собой.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я очень рада, что вы сочли возможным принять мое приглашение.

За ее спиной из комнаты появилось двое мужчин. Один был сорокапятилетний хозяин квартиры, радушно предоставивший свой дом в качестве нейтральной территории для столь знаменательной встречи. Евгений Николаевич Лубенцов, предприниматель, вылупившийся из недр теневой экономики, растил троих детей. Которые, даст Бог, выучатся в музыкальных школах и ни сном ни духом знать не будут о сомнительных фактах из биографии папеньки.

— Рад приветствовать, — вежливо поклонился он Снегиреву. — Очень рад.

То есть нынешней фамилии и даже имени Алексея здесь не ведал никто, если не считать Утюга. Просто Евгений Николаевич — естественно, через кучу посредников — пригласил посетить свой дом человека, больше известного как Скунс, и Скунс пришел. Его замашки также были известны. Если ему понравится в гостях, он, вполне возможно, однажды повторит какому-нибудь Доверенному Лицу свои знаменитые слова о защите объекта предлагаемого контракта. А если не понравится или, Господи спаси и помилуй, возникнут какие-нибудь подозрения…

В общем, жена и дети на всякий случай нынче отсутствовали.

Еще Евгений Николаевич силился угадать, был ли это настоящий Скунс или к нему все же подослали легионера, дешевку. Алексей отлично видел, что показался бизнесмену бапиллистым, недостаточно грозным и в целом, так сказать, не вполне достойным собственной славы. Пусть помучится, полезно.

Второй мужчина был молод, гораздо моложе и предпринимателя, и Алены. Природа неизвестно за какие заслуги наградила его мужественно-красивым лицом и великолепной фигурой, которую он, по-видимому, еще и оттачивал с помощью сауны, спортзалов и тренажеров. На бесподобном торсе божественно сидел фирменный джинсовый костюм. Крепкую шею, как в рекламе «Олд Спайс», охватывал «матросский» платок. В общем, не подлежало никакому сомнению: окажись здесь режиссер, надумавший снимать фильм про киллера с репутацией Скунса, из всех присутствующих на главную роль претендовал бы именно он.

Юноша ослепительно улыбнулся. Алексей ответил коротким кивком. Почему-то эти цукаты из мужества внушали ему инстинктивное омерзение. Возможно, совершенно незаслуженное.

—

Проходите, пожалуйста, — сказала киллеру журналистка. И обратилась к юноше: — Максим, у тебя все готово?

Алексей вошел следом за Ветлугиной в комнату.

Ее оформление, видимо, выражало представления Лубенцова о ретро. Во всяком случае, контраст с модерновым коридором был разительный. Красивый, приглушенного блеска паркет, бархатные шторы на окнах, круглый стол с обширной клетчатой скатертью, два уютных кресла по разные стороны, низко спущенная лампа под оранжевым абажуром. Чувствовалось, что стол недавно передвигали. Лампа бросала яркий свет на половину скатерти и одно из кресел.

Второе стояло так, Что сидевший в нем человек должен был комфортно тонуть в полутьме.

Что ж, представления Лубенцова о ретро Алексея определенно устраивали.

Два оператора настраивали съемочную аппаратуру.

А на скатерти красовался и благоухал знаменитый Аленин пирог. Тот самый пирог, который, по ее шутливому выражению, вынуждал собеседников поднимать забрало хотя бы ради того, чтобы откушать кусочек. В каждой ее передаче пирог был новый, за несколько лет Алена ни разу не повторилась. Шестая часть суши дружно гадала, что она испечет к следующему разу. Домохозяйки, по слухам, заваливали Ветлугину письмами, требуя рецепты, разворотливое издательство собиралось выпустить кухонную книгу. Был на столе и не менее фирменный чайный прибор с двумя белоснежными чашками и пузатым чайником, дышавшим из-под ватной куклы живым ароматным теплом. На спинке кресла, предназначенного Ветлугиной, сидела еще одна неизменная принадлежность передачи — роскошная ангорская кошка. Оператор любил показывать, как она посверкивает глазами откуда-нибудь из угла, пока хозяйка потрошит очередного любителя пирогов.

Алексей про себя удивился тому, что она так оформила встречу у Лубенцова. Имидж, решил он, никуда тут не денешься. Вслух он только сказал:

— После вас, мадам… — и, не пожалев пульсировавших рук, пододвинул Ветлугиной кресло. Кресло, по виду — времен очаковских и покоренья Крыма, неожиданно легко побежало на незримых колесиках. Алексей поместился напротив и положил ногу на ногу: — Я вас внимательно слушаю, Елена Николаевна.

— Называйте меня Аленой, — улыбнулась она.

22.00. Квартира на Фрунзенской набережной

— Александр Борисович? Добрый вечер. — Голос Олега Золотарева звучал совсем потерянно.

— Ну наконец-то! Без приключений?

— Я «Юностью» приехал, только что. Какие будут распоряжения?

— Какие уж тут распоряжения, жив, и слава Богу. Спасибо, Олежек. Компромату твоему цены нет.

— Да ведь я же…

— Ладно, ты, главное, не волнуйся. Что-нибудь из документов при тебе есть?

— Да, на Голуба фоторобот у меня в кармане.

— Ты из дома сейчас? — Угу.

— Вот и сиди до утра, я за тобой полдевятого заеду, адрес напомни.

— Строителей, 6—24.

— Хорошо. Только никуда не вылезай, жди меня. Пистон тебе я завтра официально вставлю, но это так, для проформы. Главное, что ты жив остался. Не отстань ты от поезда… Ну, в общем, ты на таких бобров нарвался, что тут без вариантов было бы.

— А завтра…

— Вот завтра и обсудим, отдыхай. Пока.