Оболочка
Шрифт:
И играли на нём наверняка тоже с любовью.
А Кира вдруг поняла, что даже не помнит, где в последний раз оставила свой. Кажется, на диване. Или на столе.
Зато помнит, что день тогда выдался жарким. Удушающим. И волосы завивались от духоты и влажности, и на белой блузке расплывались пятна пота, и тушь потекла. Помнит, как вернулась домой в отвратительном настроении, как сбросила звонок матери, зная, что та наверняка будет жаловаться на погоду и давление, и как мечтала о море, пляже и чтобы Инна сломала руку и навсегда забыла про инструмент.
Да, точно, скрипку она бросила на диван. И блузку менять не стала. Обошла всю квартиру, не разуваясь и злобно пыхтя, а потом вылетела прочь без конкретной цели.
И через двадцать минут очутилась здесь. В теле, для которого что скрипка, что табуретка.
С тех пор думать о музыке не было ни времени, ни желания. Что толку бередить душу, расшатывать нервы…
Дэшшил вошёл без стука. Замер в проёме, оглядел комнату, задержался на скрипке в руках Киры и тут же уставился ей в лицо.
Но заговорил отчего-то о другом:
— Здорово у тебя тут. А я днём очнулся в кровати одного из пацанов. Думал, так и останусь сгорбленным, как карша болотная.
— Кто?
— Карша. Птица такая. Одноногая, перекошенная, несуразная…
— А.
— Это?..
— Да, скрипка. Одного из братьев Эллоа.
— Красивая. Нам на…
— Я ведь ненавидела её всю жизнь, понимаешь? — Кира резко вскинула голову и устремила на Дэша воспалённые глаза.
Выговориться. Срочно.
Как-нибудь. Кому-нибудь. Благо проблемы с речью позади. Как-то незаметно, естественно. И внутри этот поток уже не удержать.
— И не выбирала. Просто так получилось. Отдали в школу, слух оказался идеальный. А потом пили-пили-пили семь лет, пока остальные гуляют. И ещё несколько лет, потому что бабушка плачет при звуках скрипки и считает тебя чуть ли не Паганини. Но вот только ты — не он. И не Ойстрах, и даже не пресловутая Ванесса Мэй…
Она осеклась и потёрла лоб, наконец отложив скрипку на кровать. Пальцы мелко дрожали.
— Ты ведь понятия не имеешь, кто все эти люди. И кто такие люди вообще… А когда ступаешь на дорогу, свернуть уже не получится. По крайней мере, у меня не получилось. Консерватория, филармония. Но не в качестве первой скрипки, а в массовке струнно-смычковой секции. Без лица и личности. Это… злит. Очень злит. И выматывает душу. Потому что пока ты где-то там пялишься в партитуру, одна из многих, твой парень спит с другой, а бабушка тихо умирает во сне. Потому что в какой-то момент решаешь всё бросить, но не знаешь, куда себя приткнуть. Потому что однажды попадаешь в другой мир, в чужое тело, и понимаешь, что единственный твой навык отныне бесполезен. Я пустышка, Дэш…
— Чушь.
Он просто уверенно шагнул в комнату и сел рядом, не пытаясь обнять или ещё как-то утешить. Даже не касаясь, но будто обволакивая своим теплом.
— Не всякий живёт, как хочется. — Затем провёл пальцем по
Кира усмехнулась и сунула ему под нос ладонь:
— Этим рукам плевать, что я умела раньше.
— А у нас говорят «музыка в душе». — Дэшшил патетически вздохнул: — Никому нельзя верить.
И до того забавно он при этом выглядел, что Кира, не выдержав, рассмеялась. Горько, надрывно, но, кажется, впервые за всё время в этом мире.
— Хочешь, докажу, что ты не пустышка? — прищурившись, спросил Дэш, когда она немного успокоилась.
— А если в итоге докажешь обратное?
Он сжал её руку:
— Поверь.
— Верю.
Кира не спросила, куда он её ведёт, и это радовало и удручало одновременно.
С одной стороны, она сумеет в полной мере насладиться сиянием марн, не отвлекаясь на тревожные мысли. С другой — потом придётся признаться, что это не основная цель их прогулки, и Дэшу казалось, что тем самым он предаёт её доверие.
Но долго терзаться ему не дали.
— Как темно, — пробормотала Кира, запнувшись об очередную плитку и повиснув на руке Дэшшила. — У них тут фонарей вообще нет? Вроде развитое общество…
— Им фонари не нужны, — хмыкнул он, и в тот же миг… началось. — Смотри.
Первая марна — или, как называли её старики, радужный цветок — медленно всплыла из травы, озарив землю вокруг себя тусклым оранжевым мерцанием. Следующая воспарила чуть выше, третья — ещё выше, а следом сразу со всех сторон в воздух поднялись сотни, тысячи этих светящихся бутонов с острыми, подкрученными на концах лепестками. Они зависали на разной высоте, менялись местами, оставляя за собой едва заметный след из оранжевых искр, и с каждой секундой сияли всё ярче.
— Господи… — прошептала Кира.
Наконец-то стала видна и мощёная дорога, по которой они шли, и ближайшие разномастные дома, будто сотканные из стекла и света, и окружающие их цветущие деревья и кусты.
Марны пылали, раскачиваясь на невидимых волнах, а потом в один миг из оранжевых стали жёлтыми. Все разом, по щелчку — и мир словно преломился и перевернулся, став чем-то иным.
Полночь.
— Смена дня! — догадавшись, воскликнула Кира и подняла на Дэшшила одухотворённое лицо.
Казалось бы, в жёлтом ослепительном сиянии далеко не каждый будет смотреться выигрышно, но ей это удалось. Звериные глаза горели искренним детским восторгом, губы растянулись в счастливой улыбке, а на левой щеке внезапно обнаружилась ямочка.
Крохотная. Но такая притягательная.
— Говорят, когда-то марны были везде, — прочистив горло, начал Дэш, лишь бы отвлечься. — Они и дали названия дням, отмеряя конец одного и начало другого. Но после Раскола эсарни истребили на своей земле всё живое, заменив мёртвым, а мы… мы погрязли в войнах и дрязгах. Только элорги оказались достойны цветения марн. И загораются они там, где больше всего творчества. Как понимаешь, в Ветерках его хватает…