Оболочка
Шрифт:
— Вот именно что померещилась, — буркнул Дэш, отмахиваясь от непрошеного образа.
В голове не укладывалось, как дышащее, говорящее и вроде как мыслящее существо может не иметь собственных души и воли, но каждым своим движением оболочка подтверждала общеизвестную истину.
Она пустая. Мёртвая. Ведомая. Во всех смыслах. У жука и то больше чувств, чем у этой…
И запер её Дэш вовсе не потому, что может додуматься сбежать — скорее, чтобы к ней не пробрались любопытные. И так уже вся долина чуть косоглазие не заработала, пока оболочка торчала на возвышении, точно невеста на выданье. Чешка,
Для местных-то такое зрелище внове — как не подойти, не потрогать. А кто послезливее, ещё б и пожалел, да прибежал бы потом к Дэшу с возмущёнными воплями, мол, как так, сердце бьётся, ножки двигаются, изо рта слова льются — разве ж можно девку тащить куда-то как скот?
— И не стыдно тебе?
Дэшшил замер, уставившись на старика Уоршу, что с удобствами устроился на нижней ступеньке крыльца и горстями закидывал в рот ягоды из корзинки.
— А должно быть? — уточнил Дэш.
— Конечно, — важно кивнул Уорша. — Бабу в вонючий хлев, а сам на мягкую койку.
Ах, вот оно что. Ожидаемо, хотя и не от этого старика…
— Во-первых, сарай вычищен, там сейчас пахнет лучше, чем у тебя дома. А во-вторых, не баба это. Ей всё равно, а я со вчерашнего дня на ногах. Нужно выспаться перед дорогой.
— Уверен, что всё равно?
— Старик, давай не будем…
— Я тебе вот что скажу, — перебил Уорша, и на пятнистом морщинистом лице будто даже злость промелькнула. Дэш впервые такое видел. — Деды учили, что любой травинке больно, когда её сапогом топчут. Что ж, по-твоему, девка, пусть и нарекли её бездушной, хуже травы под ногами? Ходит, ест, говорит. Шатирой её не пробовал рубануть? Глядишь, и кровь бы пошла настоящая, красная. Или не веришь ты в душу всего сущего? Тогда не пойму, почему по эту сторону перевала поселился, а не остался в городах. Там как раз любят и топтать, и рубить. Не известно нам, что было тогда, не дано узнать, почему их сделали такими. Но нигде не написано, что они хуже нас, то уже домыслы глупцов. На. Угощайся. И думай.
И на удивление бодро поднявшись, старик пихнул Дэшшилу в руки полупустую плетёнку с зелёной кислянкой и пошагал прочь.
Какое-то время впечатлённый отповедью Дэш сидел на крыльце и задумчиво перебирал пальцами крупную ягоду. Затем отставил корзинку и скрылся в доме, с грохотом захлопнув за собой дверь. После бессонного часа, понапрасну проворочавшись в кровати и сбив простыни во влажный ком, встал, натянул штаны и майку и босиком понёсся к сараю.
Замок поддался не сразу, словно решил помотать и без того натянутые нервы. Отброшенная заслонка задела что-то металлическое в траве, огласив округу радостным звоном. А когда Дэш наконец открыл дверь и вгляделся во мрак… змея в груди оживилась и, резко бросившись вперёд, впрыснула яд в вожделенную добычу.
Пустышка спала. Но вовсе не на стоге сена, как предполагалось, а на огромной лапе Чешки, укрытая его крылом.
Глава 4
Фальшивка
Ей снился побег.
И даже во сне ничего не получалось.
Кира не помнила, как выбралась из амбара, и как вокруг вдруг оказался город — некая смесь чёрно-белого сарнийского мегаполиса
Потому что у помеченной Торном нет шансов в этом мире.
Эсарни, элорги и эверты (в том числе серебряные и золотые, о которых Кира и знала-то лишь из подслушанного разговора, но сумела в красках представить), мгновение назад спокойно шагавшие по своим делам, замечая пустышку, замирали с перекошенными лицами.
Никто не кричал. Не тыкал в неё пальцем. Но в глазах их плескался такой ужас, что ей самой хотелось кричать и бежать прочь.
Женщины прижимали к себе детей, мужчины заслоняли их широкими спинами, а город вокруг менял очертания, превращаясь то в один, то в другой. Вырастали и осыпались пеплом мосты, разливались и высыхали реки, зеленела и желтела листва в парках…
— Так и будет, — нашёптывал Кире кто-то незримый, будто притаившийся за плечом, но стоило обернуться — и перед взором представали всё те же перепуганные местные. — Так и будет, куда бы ты ни пошла. Всё ещё думаешь сбежать? И как будешь выживать, меченая? Не высовывая носа из-под капюшона?
Она невольно поднесла ладонь к виску. Узор под пальцами ожил, вспыхнул пламенем.
— Они ненавидят тебя.
— Неправда…
— Они боятся тебя.
— Я объясню…
— Ты навсегда останешься их вещью.
— Нет!
От её вопля город и его жители пошли трещинами, точно нарисованные на стекле, и через мгновение этот стеклянный купол взорвался миллионами острых осколков, закружившихся вокруг в смертельном танце. Кира прикрыла лицо руками, а когда вновь осмелилась осмотреться, мир уже окутала кромешная тьма.
— Всё равно мёртвая, даже если дышишь, — прошелестел голос, и Кира на выдохе проснулась.
Не было побега. Не было города, испуганных детей и тьмы. Только шершавая лапа Чешки под щекой и затёкшая до боли шея.
Кира медленно распрямилась и выбралась из-под тяжёлого крыла, стараясь не разбудить зверя. Он тут же перевернулся на бок, едва не сбив её одной из конечностей, и всхрапнул так громко, что земля под ногами дрогнула.
Как есть — огромный чешуйчатый котопёс. Качая головой, Кира подошла к двери. Впрочем, такую дверь впору воротами называть — высоченная и широкая, способная пропустить крылатого гиганта.
Судя по серой мгле, видневшейся меж плохо прилаженных досок, до рассвета оставалось недолго. А утром за ней придут, чтобы куда-то увезти.
Новое место. Новый хозяин. Старые правила.
От чувства безысходности на глаза навернулись слёзы. Ещё и сон этот глупый…
Хотя почему глупый? Ведь всё верно. С такими отличиями от местных будет невозможно затеряться в толпе, а потому сбегать как минимум бессмысленно. Разве что и правда поселиться в необитаемой глуши и выживать. Есть, что даст земля, шарахаться от любого двуногого… Намного ли это хуже нынешнего заплыва по течению?
В надежде избавиться от невесёлых и ни к чему не ведущих дум, Кира отошла подальше от храпящего Чешки и попыталась выполнить привычную тренировочную схему, которая досталась ей вместе с телом.