Обманутая
Шрифт:
давно потерянного брата и сестры. Они пятнадцать лет друг друга не видели. Это было
действительно волнующим и трогательным.
– Я никогда не делал ничего по-настоящему удивительного, вроде этого. Моя
работа не приносила мне такого удовлетворения. Но хорошо оплачивалась. Когда-нибудь,
я хотел бы узнать, каково это, делать что-то бескорыстно, – я провожу рукой по волосам. –
Я просто не знаю, буду ли когда-нибудь таким парнем, – смотрю на Лану и обнаруживаю,
что
Я очень близок к тому, чтобы полностью обнажить свою душу. Надеюсь, что она
видит это.
– Я думаю, что ты в прекрасном месте твоей жизни. Ты можешь делать все, что
хочешь, и прямо сейчас не должен останавливаться на чем-то одном, – успокаивает она
меня. – Расскажи о своей семье, – она застает меня врасплох.
Я не хочу говорить о своей семье, но знаю, что не могу этого всегда избегать.
– Мой отец не был хорошим человеком. Он был жесток по отношению к моей
матери и ко мне. Самое худшее досталось моей матери. Я не помню времени, когда он не
был зол, – я смотрю в глаза Ланы. Она слушает, на ее лице нет никакого суждения. – Я
постоянно просыпался ночью под звуки того, как отец бил мать. Он говорил ужасные
вещи. Называл ее шлюхой, – я кривлюсь, – говорил ей, что она могла бы продавать себя за
деньги незнакомым людям, тогда, по крайней мере, зарабатывала бы себе на жизнь, –
провожу пальцами по волосам. – Я никогда никому не говорил об этом раньше, – мой
голос дрожит. – Я не люблю об этом говорить.
Она кладет руку поверх моей руки. Одно простое прикосновение Ланы дает мне
мужество, чтобы продолжить.
– Я лежал в своей постели, слушал звуки их борьбы и просто снова и снова
молился о том, что бы он остановился. А затем молился, что бы он не зашел в мою
комнату и не начал бить уже меня, – я сжимаю переносицу. – Я чувствую себя виноватым
за то, что скрывался в своей комнате, когда должен был защищать маму, – меня заливает
холодным потом, лишь от мысли о моем отце. Я прикладываю ладонь ко лбу. – Он не бил
меня, пока я не стал старше. Он имел обыкновение делать и другие вещи, чтобы наказать
меня, – мои глаза опускаются на наши руки. Ее кожа светлая, по сравнению с моей.
Неповрежденная и деликатная. Лана во всех отношениях полная моя противоположность.
– Он тушил об меня свою сигару, – я прикусываю нижнюю губу и прикладываю
свободную руку к поясу моих джинсов. Обвожу указательным пальцем многочисленные
неровности округлой формы, разбросанные по моей пояснице и по бедрам. С другой
стороны они тоже есть. – Он надавливал так сильно, что казалось, сгорали мои нервные
окончания.
Взглянув на Лану, замечаю блеск слез в ее глазах. Она молчит, сжимая мою руку,
поддерживая меня.
– Когда я проходил ежегодный медицинский осмотр, то ждал в страхе, что врач
обнаружит ожоги, но он их никогда не находил, – я качаю головой, – а количество шрамов
продолжало расти. – Мой голос перерывается на последнем слове. Я убираю руку от
напоминаний о моем отце. Я ненавижу его за то, что он оставил отметины на моем теле и
на моей душе. Хватаю со стола стакан с апельсиновым соком. Жидкость проливается из-за
того, как трясется моя рука. Я выпиваю все до последней капли.
Прочищаю горло, а затем продолжаю.
– Я помню, что разрывался между желанием, чтобы врач нашел шрамы, и тогда
кто-нибудь остановил бы насилие в нашей семье, и страхом, что, если бы они это сделали,
то нас с моей сестрой отняли бы у матери.
– Ох, Зак, – шепчет Лана. Я чувствую на себе ее взгляд, но не могу на нее
посмотреть. Если я это сделаю, то тресну, как тротуар после суровой бостонской зимы. Я
едва могу сдержаться. Прошли годы непролитых слез и похороненных эмоций, которые
царапают поверхность выстроенной мной ледяной плотины. Я готов взорваться. Не могу
позволить слезам вырваться наружу. Закрыв глаза, глубоко дышу и оттесняю всю тьму,
которая является частью меня, и всегда во мне будет.
Открыв глаза, поворачиваюсь к Лане и улыбаюсь.
– Все, что произошло, привело меня к тебе.
Мы оба сидим в уютной тишине, наслаждаясь нашей едой. Наблюдение за ней
быстро становится моим любимым занятием. То, как она использует салфетку, чтобы
аккуратно вытереть свой рот после каждого укуса (ее очаровательная причуда). Это я
заметил, тем вечером, когда мы ходили на ужин. Тогда я подумал, что она просто
нервничает.
– Мы же не собираемся сбежать из закусочной, не заплатив, не так ли? – сухо
спрашивает она.
Я смеюсь.
– Нет, то был единственный раз. Ты беспокоилась по этому поводу, когда
принимала мое приглашение на завтрак?
Она отталкивает от себя свою, почти пустую тарелку и складывает руки на столе.
– Эта мысль приходила мне в голову, – она выгибает бровь.
– Тебе больше не стоит из-за этого волноваться, ангел, – успокаиваю ее я. Беру
счет, который официантка оставила на краю стола. – Я позабочусь об этом прямо сейчас, –
я ей подмигиваю, вытянув свой бумажник из заднего кармана. Достаю две двадцатки и