Обман

Субботина Айя

Я слишком сильно люблю свою адскую козочку, чтобы позволить ей мучиться с моими не выдрессированными насекомыми.

Как любит говорить Антон: «Мужика может стать мудаком, но мудак никогда не станет мужчиной».

Что, если Молька с самого начала была права, и я — банальный уже совершенно неисправимый бабник? Что пройдет время и я, сам не зная как, окажусь в койке с тупоголовой красоткой, а в это время моя умница-жена очень не вовремя пораньше вернется с работы?

От одной попытки представить любимый темный взгляд,

полный разочарования и отвращения, меня нехило трясет.

И где-то в промежутках, пока мои пальцы хоть немного слушаются, я пишу проклятое сообщение: «Прости, я не могу…»

На самом деле, я хочу написать «Прости, я не могу тебя разочаровать, скажи, что ты будешь сильной рядом со мной…» и бла-бла-бла, но палец не вовремя соскальзывает с клавиши и сообщение улетает как есть.

Бля…

Блядь!

Я только что написал ей вот ту херню?!

— Марк Анатольевич…

Я слишком резко оборачиваюсь на голос моей секретарши, которая могла заявиться ко мне домой только в случае острой необходимости. И еще не знает, что прямо сейчас я ее пожру, как жадный Змий из «Хоббита».

Телефон выскальзывает из ладони, потому что я слишком крепко его сжимаю, и задорно летит прямо в полный стакан коньяка, который я собирался распить для поднятия боевого духа.

— Марк… Анатольевич… тут важные документы…

Она точно смертница.

Я пытаюсь выхватить телефон, но вместо этого к чертям собачьим опрокидываю стакан, и он грохается на пол, с ног до головы поливая нас крохотными колючими осколками.

Визг. Кровь. Кровавая оргия и бледные мальчики.

И даже не сразу понимаю, почему вдруг реву. Ну или не реву, но по роже течет что-то теплое.

Провожу ладонною — и скриплю зубами от острой боли чуть ниже правого глаза. Снова туплю, потому что на пальцах явно не горючие слезы раскаявшегося бабника, а куда более прозаичная и повседневная вещь — кровь. И идет она, судя по всему, из торчащего в моей распрекрасной физиономии осколка.

В общем, через полчаса я оказываюсь в машине «неотложки»: без телефона, без связи с внешним миром, зато с жирной перспективой стать одноглазым.

— У меня невеста в ЗАГСе, — бормочу я, пытаясь увернуться от шприца в руках медсестры, но она почти с удовольствием всаживает иглу мне в плечо.

— Не дергайтесь, больной, — ласково говорит Белый халат. — Никуда ваша невеста не сбежит. Вот я бы точно не сбежала.

— Поэтому, вы и не моя невеста, — охотно соглашаюсь я.

Через полчаса, когда я валяюсь на больничной койке, пытаясь понять, почему в мире современных беспроводных технологий и сотовой связи никто не может дать мне телефон, в больницу вторгается торнадо — моя крайне злая семья. И я узнаю, что: дурак, идиот, мерзавец, подонок, подлец и тряпка. Все остальное, как в старом советском фильме, больше похоже на непереводимый поток местного фольклора. Если бы хирургическое вмешательство, меня бы поколотили всем

табором. Даже собственная мать. Она, кстати, судя по лицу, всыпала бы больше остальных.

— Вот, — Марина протягивает мне телефон, на котором я смотрю короткое видео с Верой в главной роли.

Моя красавица сидит на диване, поглощает попкорн и смотрит… «Том и Джерри»?

— Я пыталась позвонить ей, а она в ответ скинула это видео с припиской: «Занята: смотрю научно-познавательную передачу «Тысяча и один способ надругательства над сбежавшим женихом».

— Ты хоть бы ради приличия изобразила сочувствие, — ворчу я в адрес Лерки, пока меня, словно молодящуюся порно-звезду, на каталке везут под нож.

— Исключительно из сочувствия, братик, я буду подавать Вере боеприпасы, когда она перейдет к активным военным действиям.

Ну все, Марик, ты конкретно попал.

И букетом в зубах, штурмуя водосточную трубу, точно не отделаешься.

Я барахтаюсь в постели, пытаясь встать, хоть после наркоза содержимое моей головы больше напоминает плохо переваренную блевотину и перед глазами карусели с ядовитыми масляными мазками.

— Ты куда собрался? — тоном тюремного надзирателя спрашивает мать.

— Вернуть свою невесту. — А куда я еще могу идти с опухшей рожей, свежими швами и…

Я снова рассеянно провожу ладонью по лицу, и в пальцы опять словно бьет ток. Шиплю и чуть не плююсь от боли, и снова валюсь на койку. Кровать рядом прогибается под весом еще одного тела и Марина смотрит на меня с видом человека, который наслаждается препарированием жабы.

— Вообще-то вы моя родня и должны быть на моей стороне.

— А я как раз на твоей стороне. Поэтому не дам сунуть башку в пасть льва.

Она выразительно трясет телефоном, давая понять, что речь в общем не обо льве, а о львице.

— Поверь мнению человека, который прошел пару болезненных расставаний — дай ей остыть. Пару дней.

Я бы охотно согласился на это предложение, потому что и мне довелось столкнуться с разъярёнными брошенными женщинами, но я понятия не имею, как проведу эти дни в одиночестве, без своей адской козочки. Не представляя, что в это время на горизонте ее жизни снова может вырасти тот прилизанный франт Егор, за которого она, чего доброго, выскочит замуж мне назло.

Но раз меня взяли в окружение, придется хитрить и делать вид, что я — послушный и на все согласный.

Через пару часов и еще одного осмотра врача, меня привозят домой. Сестры носятся, словно мне не рожу перекосило, а оторвало руки и ноги, и я даже в туалет сходить не могу без посторонней помощи. Терплю, мысленно придумывая слова оправдания для Веры, пока меня укладывают в кровать и пытаться накормить обезболивающими таблетками.

После них я наверняка вырублюсь, так что приходиться разыгрывать целого шпиона, «проглатывая» пилюли для вида, а потом выплевывая их за кровать.