Обезьянка
Шрифт:
– Я соскучилась по тебе. Правда, соскучилась.
Он молчал, ожидая, что она ещё скажет. Эмма вдруг горячо заговорила:
– Боря, мне тебя не хватает. Ты мне очень нужен. Прошу тебя: поедем со мной. Ты не пожалеешь об этом! Вспомни, как хорошо нам было вместе.
Борис ошарашено смотрел на неё:
– Эмма, очнись! Куда мы можем поехать? На тебя идёт облава. Ты катишься в пропасть и пытаешься утащить меня с собой.
Она улыбнулась, отрицательно качая головою:
– Всё не так страшно, Боренька. Я знаю, что нужно делать. Мы уедем за границу. У меня есть деньги, много денег – нам с тобой хватит. Я изменю внешность. У нас будут новые документы и тихая спокойная жизнь. Только дай своё согласие – и, клянусь, тебе не придётся жалеть об этом. Я буду тебе верной
Эмма крепко обняла его за шею, прижалась к нему – и вдруг резко отстранилась.
– Что у тебя там? – спросила она, глядя на нагрудный карман рубашки. Не дожидаясь ответа, расстегнула пуговицу клапана и извлекла из кармана сотовый телефон.
– Ты купил мобильник?
– Ну… – он не знал, что сказать.
– Что – «ну»? Отвечай!
– В общем, это… подарок.
– Чей подарок?
– Я… не могу сказать.
Она всё поняла. Она всегда всё быстро понимала. Несколько секунд молча смотрела Борису в глаза, потом с размаху разбила мобильник о стену. Он шагнул к ней:
– Эмма, послушай… – но тут же остановился – ствол пистолета смотрел ему прямо в лоб.
– Ты предал меня! Ты опять меня предал! – воскликнула Эмма с горечью и отчаяньем. – Будь ты проклят!
Он беспомощно развёл руки в стороны:
– Эмма, я клянусь, что ни разу не позвонил по этому телефону.
Она усмехнулась, сокрушенно покачав головой:
– Ты что, совсем дурак? Им не нужен был твой звонок! Они теперь и так всё знают!
До Бориса дошло, что она имела в виду. И как он сам не подумал об этом? Телефон наверняка был оборудован передатчиком. Значит, всё последнее время Борис был «на прослушивании». О каждом его слове, шаге было известно посторонним людям. Усталость свинцовой тяжестью растеклась по всему телу. Будь что будет, а он уже достаточно нахлебался этого дерьма. Ему до чёртиков надоело быть щепкой, втянутой случайным вихрем в круговорот событий. Борис молча стоял в ожидании развязки. Эмма смотрела на него, видимо, решая, как поступить. Потом сказала:
– Я бы вышибла тебе мозги, если бы они у тебя были.
Она убрала пистолет, потом подошла к двери, открыла её. Уже на пороге обернулась и сказала:
– Знаешь, почему ты жив до сих пор? Ты мягкий и пушистый.
Она заперла дверь снаружи на ключ. Через минуту за окном послышался шум отъезжающего автомобиля. Борис сел на кровать и энергично потёр лицо ладонями, пытаясь взбодриться. Надо обдумать создавшееся положение. Итак, он заперт в гостиничном номере в чужом городе. Врезной замок двери можно было открыть только ключом, но ключа теперь не было. Но если даже он выберется из номера – что дальше? В кармане только мелочь, а на дворе уже ночь. Рита с дочкой живут в другом конце города, да и не стал бы он подвергать их опасности, чего бы Эмма ему не обещала. Борис почувствовал, что у него начинают слипаться глаза. Нервное напряжение давало знать о себе, сознание отказывалось работать. А, чёрт! Потом, потом он решит, что делать дальше, а пока надо просто отдохнуть. Борис лёг на кровать, не раздеваясь, и сразу уснул.
Давно ему не снились такие сны. Он стоял на залитой солнечным светом поляне в окружении необычайно красочного, сказочного мира. В воздухе летали огромные бабочки и причудливые птицы, каких он никогда прежде не видел. А на краю поляны стояла Она, улыбалась ему и звала за собой. Кто она, Борис не смог бы объяснить, да это и не имело значения: фея из далёкой сказки; ожившая детская мечта – светлая, чистая, прекрасная. Это была Она – и всё. И Борис пошёл за ней – по густой душистой траве, по ярким красочным цветам в сторону изумрудного леса. Душа переполнялась восторгом, той щемящей радостью, от которой хочется плакать. Они уже шли по лесу, а вокруг постепенно темнело. Листва на деревьях была уже не изумрудной, а грязно-болотного цвета. Небо затягивали тучи, поднимался ветер. Потом деревья расступились, и на открывшемся пространстве Борис увидел полуразвалившееся кирпичное здание, от которого веяло мраком, сыростью и страхом. Женщина шла прямо к этому зданию. Борис остановился, ему было страшно, но она
От сильного удара дверь в номер сорвалась с петель. Несколько человек в камуфляжной форме и чёрных шапочках-масках ворвались в комнату, держа автоматы наизготовку. Один из них рывком поднял Бориса с кровати и крепко припечатал к стене. Остальные тщательно осматривали каждый закуток номера.
– Где она? – тот, кто держал Бориса, рослый широкоплечий атлет, выкрикнул вопрос прямо в лицо.
Борис, ещё не пришедший в себя после сна, с ужасом смотрел в налитые злобой глаза – единственное, что было открыто на лице.
– Ты слышал вопрос?
Атлет схватил Бориса за волосы и ударил затылком о стену. Удар, казалось, вытряхнул остатки сна, вернул к реальности. Борис огляделся: ворвавшихся было четверо. Державший его крепыш был, вероятно, старшим группы – остальные, закончив осмотр, стали докладывать ему о результатах. Выслушав своих товарищей, он вновь повернулся к Борису, вопросительно глядя в глаза.
– Я не знаю, где она, – сказал Борис.
– Не хочешь по-хорошему? Попробуем по-плохому.
Старший группы резко ударил свою жертву рукояткой пистолета по ключице. От острой нестерпимой боли подкосились ноги, Борис опустился на пол. Тяжёлые ботинки спецназовцев застучали по рёбрам. Потом его опять рывком поставили на ноги.
– Теперь будешь говорить?
– Я не знаю! Клянусь, ничего не знаю! – в отчаянии простонал Борис.
– В машину его! – скомандовал старший.
На Бориса надели наручники и, выведя из гостиницы, затолкали в джип. Двое крепких ребят расположились с обеих сторон. Они выбрались на трассу, и машина на большой скорости помчалась обратно в сторону города, из которого Эмма увезла Бориса накануне вечером.
Когда въехали во двор и остановились возле невзрачного кирпичного здания, Бориса выволокли из джипа и через чёрный ход затащили в подвал. В мрачной полутёмной камере с ободранными стенами его подвесили за наручники на торчащий из потолка крюк. Двое парней стали методично обрабатывать свою жертву резиновыми дубинками – по спине, животу, ногам. Сколько времени продолжалась экзекуция, Борис не знал. Сознание затуманилось. Ему стало казаться, что боль уже не находится внутри – она выбралась наружу и теперь существует отдельно от него, живёт своей собственной жизнью.
В камеру вошёл мужчина в штатском костюме. Борис не мог разглядеть его лица – в глазах всё плыло, туманилось.
– Вы переусердствовали! – послышался сердитый голос. – Приведите его в порядок, дайте часок отдохнуть. Потом – ко мне в кабинет.
– Мне очень жаль, Борис Иванович, что вам пришлось пережить такое, – знакомое лицо следователя Лесина приняло скорбное выражение. – Признаюсь честно: возникли подозрения, что вы водите нас за нос. Вот и решили устроить вам жёсткую проверку.
Борис, у которого всё тело разламывалось от боли, горько усмехнулся:
– Гестаповские методы вы называете жёсткой проверкой?! Я думал, что на меня напала шайка садистов.
Лесин развёл руками:
– Не спорю, ребята немного перестарались. Но их тоже можно понять: они рискуют жизнью, нервы на пределе.
– А я не хочу их понимать! – голос Бориса сорвался на крик. – Они мне все внутренности отбили, а я теперь должен им сочувствовать?!
Лесин снял с лица скорбную маску и резко ударил кулаком по столу.