Обещание
Шрифт:
Когда, промочив ноги, Элена простудилась, он, вопреки голосу здравого смысла, стал ходить к ней в парк. Поздним вечером она выбегала к нему на минутку, нежно жала пальцы, шептала, что скоро обо всём расскажет родителям, что они поймут её, дадут разрешение на брак, и убегала. А он, как вор, крадучись, почти стелясь по земле, спешил прочь из этого тёмного, чужого парка. Как вор… Но ведь он ничего ни у кого не украл, он только дарил и радовал.
Люди, которые затаив дыхание, слушали его музыку, его стихи, эти люди на следующий день сочувствующе вторили его отцу: «Да, непутёвый у Вас сын!
А после… после им запретили видеть друг друга, запретили любить. Они считали, что так для неё будет лучше, что её любовь — всего лишь очередной каприз.
Отец Элены узнал о частых отлучках дочери, запретил ей гулять одной, и Элена не могла больше выходить к нему поздним вечером.
Она писала ногтем букву «Л» по стеклу, а торопливое горячее дыхание стирало надпись прежде, чем она успевала её закончить.
Элена стала меньше спать, была бледна, ходила и не видела, сидела и не слышала. Жалуясь на головную боль, она по целым дням не выходила из своей комнаты и стояла у окна, безучастно смотря на красоту весеннего парка, на то, как её брат играет в жмурки с дочерьми барона Ортеса: смешливой полноватой Аделью и угловатой неуклюжей Адой. Обеим было лет по шестнадцать, и обеих пророчили в жёны её сухопарому, похожему на отца, брату Альберту. Ему было всё равно, на которой жениться — обеих он не любил, за обеими давали большое приданое.
Нет, она ему не завидовала — у неё было гораздо больше, чем есть и когда-либо будет у него, хотя, кто знает, может, и он когда-то будет так стоять и смотреть на парк… На душе было тоскливо, и рука сама собой выводила на нагретом дыханием стекле, нет, уже не букву, а целую фразу, искреннюю банальную фразу: «Я тебя люблю».
А потом ей удалось вырваться, сбежать к нему по росистой траве, воспользовавшись пирушкой, устроенной по случаю дня рождения кучера.
Элена остановилась, замирая, тяжело дыша, прислонившись спиной к дереву и спокойно, удивительно спокойно сказала ему:
— Нам велят расстаться.
Он говорил, что не отдаст её, что любит её, готов биться за неё… Она улыбнулась и прошептала:
— Теперь я вижу, что ты любишь меня. Если бы ты сейчас сетовал на судьбу, укорял людей, я бы ушла, и ты меня больше не увидел… Но слов слишком мало для того, чтобы вместе уехать в Лиэрну, о которой мы мечтали.
Ларго продолжал строить восторженные планы побега, а Элена, улыбаясь, вторила ему. И они смеялись, и жизнь казалась им такой сладкой, хотя за минуту до этого была горькой, как полынь. Жизнь — это и есть смесь мёда и полыни, больше в ней ничего нет; она настояна на горечи и сахаре, а послевкусие зависит от того, чего в неё больше положили.
На следующее утро Ларго позвал к себе хмурый отец и вручил ему две вещи: письмо и кошелёк.
— Это твоя доля наследства, — указав на кошелёк, сказал барон Бераг. — Я отдаю её тебе сейчас с условием, что ты сегодня же уедешь в столицу и не появишься в Мен-да-Мене в течение ближайших трёх лет. Письмо отдашь моему другу; имя указано на конверте. Он пристроит тебя куда-нибудь учиться. Надеюсь, хоть так из тебя выйдет толк.
— Толк? — нахмурившись, переспросил Ларго, начиная понимать причину
— Да. Изволь идти собираться и, будь любезен, не делай в столице глупостей, подобных той, что ты совершил здесь.
— О какой глупости Вы говорите, отец? О моих занятиях музыкой?
— Это ещё полбеды. Если бы ты просто слонялся целыми днями по округе, а вечерами трендел со своей матерью на расстроенном клавесине, ты был бы просто бездельником. Стоит тебе уехать из дома, заняться делом — и музыка моментально улетучиться из твоей головы. Пойми, Ларго, — барон нервно зашагал по комнате, — музыка для богатых, заниматься ей могут позволить себе те, кому незачем задумываться о завтрашнем дне. Ты же должен думать не о рифмах, не об очередном удачно сыгранном пассаже, а о том, как ты будешь есть на завтрак. Посмотри на своего брата — вот с кого тебе надо брать пример!
— Я не хочу таскаться из города в город, торгашествовать в лавке, фальшиво улыбаться богатым покупателям, — резко ответил Ларго.
— Молчать! — крикнул побелевший от злости отец. — Ты не стоишь и половины добрых слов, сказанных в похвалу твоему брату.
Немного остыв, Ларго спросил:
— А что за глупость я совершил?
— Совратил дочку Дагре. Её отец рвёт и мечет, грозился убить тебя, если ты не уедешь. Так что, — усмехнулся барон, — в твоих же интересах покинуть Мен-да-Мен как можно скорее.
— Но я люблю её, отец! — с тоской крикнул сын. — Ради неё я готов пожертвовать жизнью!
— Нет, не любишь, — покачал головой старый Бераг. — Такие юнцы, как ты, любить не умеют. Читать пошловатые стишки — да, обещать невозможное — пожалуйста, но что-то серьёзное… Вы бежите от ответственности за свои поцелуйчики, прикрываете словом «любовь» свою похоть и скуку.
Ларго было больно это слушать. Не было у него и неё поцелуев, ни одного поцелуя, ни, тем более, чего-нибудь ещё! И как они все могли так плохо думать о них?!
А барон, не обращая внимания на бледность сына, и, думая, что всё сказанное пойдёт ему на пользу, продолжал:
— Зачем тебе было связываться с Эленой Дагре? Если уж так хотелось любви, кровь взыграла, выбрал бы девушку из народа и валялся себе с ней на сеновале, сколько душе угодно. Пришел бы ее отец — откупились бы, много он не запросил бы. А так одни неприятности! Ты хоть понимаешь, что дело до суда дойти может?
Ларго задрожал и бросился вон из комнаты. Ему казалось, что его и возлюбленную только что облили грязью.
Ему не хотелось уезжать, хотелось к ней, прижать её к груди, а потом выйти на главную площадь и прокричать, доказать им, что они слепы, если не видят, что они любят друг друга, что их отношения чисты, а помыслы невинны. А потом при всех же попросить её руки…
Ларго пытался снова попасть в их тенистый парк, но ему не позволили даже переступить порог собственного дома. Родной брат захлопнул перед ним дверь. Обессиливший от попыток освободиться, безрезультатных попыток объяснить им, что у него и Элены всё серьёзно, Ларго вернулся к себе и упал на постель. Он впервые в жизни плакал, чувствуя себя никчёмным и беспомощным. «Так-то сильно ты любишь её, если стены и воля отца могут удержать тебя!» — корил он себя.