О любви
Шрифт:
Тут Анюта ко мне наклоняется и шепчет на ухо: "Сёмушка, отпусти ты их, Христа ради. Хрен с ними... Куда ж с такой пипкой... Разве што кобыла выдержит".
– "Отпустить?" - спрашиваю".
– "Ага!
– отвечает, - и пошли скорей отсюда".
– "Хорошо", - говорю. Подошел к ним и спрашиваю - "Ну так што, как по части старого козла? И в какую щель всунешь ты свой орган? А? Верну всё на место, только пойдёте в храм, покаетесь и Господу помолитесь, ибо сделаю я Его именем. Не пойдете - снова будете такими". Кивают в знак согласия, ибо сказать ничего не могут - в шоке. А усатенький: "Ты што мне мильярдное дело срываешь, папашка? Зарэжу!". Я посмотрел на него и крестом осенил. Он как-то вдруг скукожился, сник и задом, задом - растворился в толпе. Не иначе - его посол.
Дотронулся я до них, и стали оне худеть. Пришли в норму. Только голыми остались. А у девки по четыре соска осталось на каждой сиське. Милицейские их похватали - и в машину. За нарушение общественного порядка. Потом отпустили. Пошли оне в храм и свечки перед Твоим образом поставили. А девка эта
Пока этих альфонсов совали в машину, удалились мы с Анютой, можно сказать, с места происшествия.
– Пошли, - говорит Анюта, - ко мне. Я тут недалеко живу. На Рубинштейна".
– Пойдем, - отвечаю, - погляжу, как ты живёшь".
– "А как, скудно.
– говорит.
– Не твой номер в "Европейской". Две комнаты у меня в коммуналке. От покойных родителей остались. Блокадники они были. Детьми их летом 42-го вывезли через Ладогу. Когда в 44-м вернулся отец, только бабушка была жива, его мать. А у матери - никого. Она только в 53-м, как 18 ей исполнилось, вернулась. Так в общаге и кантовалась лимитой, пока отца не встретила. Комнату-то по смерти её родителей заселили после войны. И ни фига ей не давали - ни жилья, ни прописки. Помер сначала батя, а в 91-м мама. Кто был в блокаду детьми и пережил её, долго не живут. У меня ещё соседка старушка. Тоже из блокадниц. Ей в 41-м было 14 лет. Потому работать пошла на Кировский. Танки они ремонтировали. Так и выжила на рабочей карточке. Как показывают по телеку блокадную кинохронику - плюется. Всё не так было. Куда как страшней. И ещё семья в соседях у нас. Музыканты. Нынче оне в загранке. Работают в Финляндии в музыкальной школе. Комнаты ихние как бы забронированы. Опечатаны. Щас, кто может, - рвут за бугор. Знала б я язык, тоже подалась бы куда-нибудь. Всё ж медсестра я. А там хорошо платят медсестрам. Так что блядством занялась я не от хорошей жизни. Вот гляжу на бабульку - отработала она более сорока лет, а нынче не может прокормиться на свою пенсию. Подкармливаю её помаленьку. Куплю чего-нибудь вкусненького - угощу её. Она же всё плачет, власти да бандитов этих, которые из комсомольских секретарей скакнули в юные бизнесмены, костерит почем зря. Кем, ты думаешь, были эти мои сутенёры раньше? Члены бюро райкома комсомола. Один отвечал за спортивную работу, другой за культуру. А третий и вовсе был вторым секретарём.
Я б могла уж купить себе однокомнатную квартиру где-нибудь на Охте или в Новой Деревне. Не хочу уезжать отсюда. Питер - здесь. Да и бабульку жалко. Помрёт с голоду без меня. Некому ведь ей и стакан воды подать. А там - одно слово деревня... Только что дома большие. Все на одно лицо".
Пришли к Анюте на квартиру. Дом старый, грязный. Во дворе на лестнице гнилью и котами воняет. Поднялись в третий этаж. Открыла она дверь, зашли. Хорошие, прибранные комнаты. Видно следит за ними хозяйка. "Счас я тебя покормлю, - говорит.
– Вот купила тут кое-что. Да в холодильнике есть запасец".
– Достает из сумки мясо, овощи - раскладывает на столе.
– "Ну-ка, што за мясо ты принесла?" - спрашиваю.
– "Свиные отбивные, лучшие взяла на рынке".
– отвечает.
– "Да што ж ты, милая, нельзя же есть это грязное животное, не жвачное оно!" - говорю. Расстроилась она.
– "Извини, говорит, - я ведь не знала. Мы-то едим. Сладкое мясо".
– "Потому и сладкое, што питается всякой гадостью. Создатель запретил есть живность, которая непарнокопытная, не жвачная и всяких хищников, грызунов, гадов".
– "Отчего же?" - спрашивает.
– "Ну как же, свинья ест даже падаль, хоть и парнокопытная, но не жвачная. А через падаль передаётся всякая зараза. Ты ж медицину учила? Так?".
– "Так", - говорит.
– "Опять же, представь, штоб наши древние предки поели непарнокопытный свой скот - ослов, лошадей и верблюдов, - остались бы без тягловой силы. Также запрещено есть убоину с неспущенной кровью. Потому как кровь есть жизнь. И через неё все передаётся. И хищников потому же нельзя употреблять в пищу, што режут и питаются преимущественно больными животными, ибо здоровых им не догнать. Санитары оне. Вот через них и может зараза передаться. Также грызуны. Ведь почему мои предки не вымерли от чумы - не прикасались к грызунам. Оне же переносчики всех этих страшных болезней. Так што самое здоровое мясо есть говядина и баранина. Да и то, если убита не позже вчерашнего дня и кровь из неё спущена. То же и с птицей - есть можно ту, што зёрнышки клюёт, но не хищную, не ворон, упаси Бог. И с рыбой тож. Вот как отловим с братом сома, так его обратно в воду. Нельзя его есть. Без чешуи. Падаль ест, как свинья. В Писании всё это сказано. Весь санитарный кодекс. Не читала?" - "Нет", отвечает. А у самой глаза широкие и удивлённые, рот приоткрыла и оттуда глядят жемчужинки. Обнял я её, приголубил, зарылся лицом в её чудные густые палевые волосы и ощутил на своей груди налитые холмы её персей. Господи, я совсем ошалел и вместо проповеди Писания утонул в её прелестях, и мы долго ласкали друг друга, разбросав по комнате одёжки.
– Знаю, Симон, знаю. Я даже немного тебе завидую. Так что же было дальше?
– Господи, как только мы насытились друг другом, я и говорю: - "Вот тебе, Анюта, Писание. Прочтёшь в моисеевом пятикнижии для начала книгу Исход. Там все законы и правила изложены, кои Создатель через Моисея, своего пророка, передал народу своему.
По поводу же свинины не тужи. Нынче санинспекция проверяет мясо. Так што можно есть. Да и христиане отменили позже правила о кошерной пище, так как жили уж в Европе, где климат помягче и воды побольше. Готовь отбивные, зови свою бабульку к ужину, будем знакомиться.
Вечеря получилась наславу. Анюта приготовила сочные отбивные с зелёным болгарским
– Это что, вино?
– Вино, Учитель. На Фалернское похоже, но лучше.
– Понятно. Дальше.
– Соседка Анютина, старушка, была очень довольна ужином.
– "Последний раз такие отбивные ела, - говорит, - ещё при советской власти. При Брежневе. На своём пятидесятилетнем юбилее. А теперь што ж? Ограбили, последыши, пенсией не прокормишься. Все воры и бандиты.
Очень уж она, Господи, выработанная. В наше время даже рабы никогда так не вырабатывались. Што-то не так в этом государстве, Господи. Где ж это видно, штоб держава так обращалась со своими гражданами? А всё последствия идеи Соньки Палеолог! И эти, прости, Господи, дерьмократы вернули ведь себе в герб сонькиного орла! Мутант двуголовый...
– Кто, Симон?
– Мутант.
– Это что?
– Уродец. Помнишь, я Тебе докладывал, што под Житомиром народился телёночек о двух головах после катастрофы на атомной станции в Чернобыле?
– Как же, помню, Симон. Этот академик, што визировал безопасность, повесился тогда. За што и был наказан.
– Поторопился Ты, Господи. Не он ведь главный-то виновник.
– Правильно, Симон. Народ виновник, што позволяет с собою так обращаться своим вождям. Но и он не без вины. Пока народ не осознает, не покается, будет и далее страдать.
– Долго ли, Учитель?
– Два поколения. Минимум. Ты же знаешь, Симон. Умереть должны рабы. Как сказал Создатель Моисею?
– "В землю обетованную никто из тех, кто вышел из Египта, не войдёт. Кроме Иисуса Навина". Так и здесь. Не ты ли докладывал Мне в прошлый раз, што все кто был при власти, при власти же и остались?
– Я, Учитель.
– То-то... Продолжай, Симон.
– Да-а... Так вот поужинали, старушка-то глядит на меня, глазки у ней блестят. Вроде как оценивает. Потом спрашивает: "Ионыч, а где ж ты живёшь? Есть ли у тебя жена и детки?
– "Ну, я и отвечаю. што живу, где понравится, а жены и деток не имею. Мол, на работе у Господа и при моей должности не положено мне иметь семейство, окромя братьев, Божьих Апостолов. Улыбается старушка. Вроде как принимает мою шутку, потому как с детства ей внушили, што Бога нет, а его служители, то есть попы, само собой, шарлатаны и обманщики трудового народа. Ведь даже некрещёная она, Господи" - "Раз так, Ионыч, оставайся с нами жить. Погляди, какая Нюша видная женщина. Чем тебе плоха? Вот сколько было у ей хахалей - никого не приветила, а тебя выделила. Мужик ты што надо. В соку. Не пьёшь, обходительный. Самостоятельный. А што? Запишешься с ей, пропишем тебя. А то, неровен час, продадут наш дом бизнесменам Собчак с депутатами, и поминай как звали. Выгонят на улицу нас. Вить не плачу я за квартиру уж боле года. Пенсии-то не хватает. А так, глядишь, мужик в доме, заступится. Хоть Нюше-то пусть повезёт. Моя-то жизнь уже кончилась.
Вишь, в 41-м, как война началась, батю забрали на фронт. Сразу же под Ораниенбаумом и поранило его. Помер в госпитале от ран. Мать устроила меня к себе на Кировский. Сама-то дожила до весны 42-го. Шла на работу в ночную смену, да попала на Московском под машину. Организм был у неё истощенный, вот и померла, не выжила. А был обыкновенный перелом. А я выжила. Только долго была одна. Моих-то женихов отстреляли на войне... За Родину... За Сталина... Потом долго я ещё не была женщиной. Видно слабый организм был, голод, работали по шестнадцать часов, на тяжёлой работе, где и не всяк мужик выдюжит. А мы все были зелёные девчушки да мальчишки. У них от голода да истощения и пипки-то болтались промеж ног, как пожеванные. Все потом после войны спились да рано поумирали - не верили, што смогут стать мужиками... Замуж вышла поздно. За скобаря псковского... Тоже маненько был порченый войной. Пил почём зря. Бил меня... Однако дочку родила. Было мне уж под сорок. Не от него. Морячок один попался... Как раз из плавания пришел... Хороший такой, молоденький, голубоглазенький. Дочка на ево похожа получилась. Мой-то догадался, што не его дитя... Бил меня ещё пуще и пил... Я уж ево прощала. Хотела себе немножко счастья в этой жизни. Пять лет дочке было, как мой мужик помер. Перепили они с приятелями. Забрали их в вытрезвитель, кинули в машину, вот он в ей в собственной, блевотине и захлебнулся... Жуткая смерть. Жалко его было. Тоже ведь не от хорошей жизни пил. Женился-то на мне, нелюбимой, штоб только сбежать из своего псковского колхоза в город... Там ведь после войны ещё хуже было... У нас-то в Питере хоть жрать было что. А там - грязь, хлеб да квас. Всегда пьяный председатель да дюжина замученных полупьяных солдаток.
Дочка вышла вся в того матросика. Веришь ли, имени его даже не спросила... Тоже пошла по морскому делу. Устроилась официанткой на "Лермонтов". Большой, красивый пароход. Всегда мне с плавания гостинцев привозила. А потом утонул их пароход возле Австралии. В газетах писали... Так я осталась одна... Вот спасибо Нюше, душевная она девушка. Даром што соседка, а как за родной смотрит. А нынче - не она б, давно, как собаку, как в блокаду, кинули б в общую яму. Было у меня на книжке припасено на похороны 500 рублей, дак нынче оне ничего не стоят. На метро разве што прокатиться разок".
– "Значит, и в Бога ты, Ермолаевна, не веруешь?" спрашиваю.
– "Конешно, Ионыч. Некрещёная, - не приучена советской властью. А так думаю, што есть всё же Бог. И наказал он нас за то, што сделали наши отцы в 17-м. Много погубили безвинных людей. Очень много. Щас многие пошли в церковь. Свечи ставят, крестятся. Но не веруют по-настоящему. Вот знамение бы какое... Што есть Он действительно".
– "Хорошо, Ермолаевна, будет те знамение. Поселюсь у вас, если Анюта не возражает". "Правда, Сёмушка?" - "Правда", - говорю.
– "Так забирай свои вещи из гостиницы щас же!". И ну меня целовать, не стесняясь бабки. Так я и поселился у Анюты.