О любви
Шрифт:
– Чем откормленные?
– Анаболиками, Учитель.
– Это ещё что такое?
– Ну как Тебе сказать? Вот, нахимичили человеки, штоб быстро петушки росли. В корм цыплятам кидают, а они растут не по дням, а по часам. То есть мясо и кости быстро растут. Как князь Гвидон в твоей любимой сказке.
– Ага, понятно. Однако ж мозги-то у них цыплячьи?
– Само собой. А зачем мозги для куриных окорочков?
– Логично, Симон.
– Именно, Учитель. Истинно рука рогатого!
– Тут, пожалуй, ты прав. Помнишь притчу о сеятеле?
– Как же, Господи, как же! Это - зерно, што упало при дороге.
– Верно, Симон. Так чем там кончилось твоя беседа у Гостиного?
– Да какая уж там беседа! Не до слов. Тут уж надо было срочно чудо творить. Вот я возьми да и вознесись, штоб руками не достали. Подвис меж фонарями, как вертолет, прости Господи, и краткую речь сказал. "Опомнитесь, - говорю, - люди! Вам што, крови мало? Используют вас в который раз ваши властолюбивые вожди, как навоз, и забудут. Не рушьте все до основания, было это! Не меч в руках ваших, но кнопка ракетная! Подумайте, оглянитесь. Пойдите в храмы и покайтесь! Да простит вас Господь!"
– И што?
–
А тем временем толпа все густеет. И по проспекту движение стало. Как в табачный бунт. Уж большинство и не видело меня меж фонарями, и смеются в глаза тем, кто рассказывает о чуде. Пить, мол, меньше надо. ОМОН приехал в своих машинах-клетках, пожарная объявилась и скорая помощь от медицины.
– Што это ещё за ОМОН, Симон?
– Это, Учитель, как преторианская гвардия у кесаря.
– Ага, понятно. Ну и дальше что?
– Как обычно. Кого побили палками, кого в клети свои на машинах сунули. Взяли и зачинщика чернорубашечного. Потоптали его товар - газетки, книжки, матрёшки с мордами вождей.
Ввечеру спустился откушать в гостиничную ресторацию. Тело-то питать нужно. Присел у стойки выпить пива. Всё чин чином. Не зря заведение "Европейским" зовётся. Люблю я эту гостиницу. Рядом храмы искусства и на Невском малая копия храма в мою честь. Только здесь он зовётся Казанским собором. Хорошо. Только энти большаки опаскудили его. Заместо храма Богоматери превратили его в хранилище антирелигиозного блуда. Какая-то сука спилила на двери центрального входа с бронзового барельефа моё изображение. Хорошо ещё, што не рванули храмину динамитом, как в Москве храм в Твою честь, Спаситель.
Так вот. Сижу у стойки. Ставит буфетчик передо мной банку железную с пивом.
– "Ты што, милый, мне поставил?" - спрашиваю.
– "Как что, отвечает, - пиво. Как заказывали. Немецкое".
– "Да нет, отчего в железке, как собаке, сунул пойло? Вон у тебя ведь стаканы есть. Подай в стакане". Удивился он.
– "Нынче все требуют в банке, чтоб запечатано было".
– "Не доверяют тебе?" - "Не доверяют. А боле шику ради. Чтоб как за границей было. А вам, если хотите, вот стакан, пожалуйста".
– И подает стакан. Сижу, пью. Неплохое пиво. Но Жигулёвское лучше.
Вижу - женщина молодая рядом сидит, эдак с любопытством меня рассматривает. Сама потягивает из стакана через трубочку какое-то цветное пойло с вишенкой и кусочком льда на донышке. На хрустальной пепельнице слабо исходит дымом длинная сигарета с золотым ободком. Очень хороша собою, грудь, и плечи, и руки. Видимо, слышала наш разговор. И я стал её рассматривать. Екнуло што-то у меня внутри и опустилось вниз. Улыбнулся ей. Всё ж тело у меня зрелого мужика, и не могу я не реагировать на женские прелести, Господи.
– Вот видишь, Симон, сам ведь учил, - не прелюбодействуй, не отдавайся телесной похоти.
– Так, Господи, я имел в виду, как, впрочем, и ты учил, - не злоупотребляй. Ведь и сам Ты в земной жизни не отказывался от женской ласки даже блудницы.
– Гм... Ты прав. Если в меру, то можно. И даже нужно. Но - с любовью. Продолжай.
– И она мне улыбнулась. Придвинулась поближе.
– "Я вижу, вы не здешний, - говорит, - и скушно вам одному. Я бы, если пожелаете, могла скрасить ваше одиночество".
– "Ты права, я не здешний". И от твоего общества не откажусь. Никак блудом кормишься?" - спрашиваю.
– "Верно, отвечает.
– Эксплуатирую прелести своего тела. Но не хожу с каждым. Сама выбираю, кто мне по вкусу".
– "Стало быть, я тебе по вкусу?" - "Вы интересный мужчина. Похожи на арабского шейха в европейском костюме".
– "А я и есть из тех мест".
– "Откуда же?" - "Из земли Израиля".
– "А-а, говорит, - понимаю. Вы - бывший наш эмигрант. То-то так хорошо по-русски говорите. Даже лучше чем наши родные".
– "Да нет, - говорю - я не эмигрант. Просто выучил хорошо язык. Ещё лет триста тому назад. А здесь я в командировке. По делу, то есть".
– "Понимаю, - улыбается, - я тоже люблю шутить. От какой же вы фирмы и чем занимаетесь?".
– "От Господа нашего. Создателя и Учителя Иисуса Христа".
– "Раз от Христа, значит мне повезло. Может, поможете спасти мне мою душу", - смеётся.
– "Спасти Душу можешь только сама, покаявшись и уверовав. Тебя как зовут, милая?".
– "Анна. А вас как?" - "Симон, - говорю, - по прозвищу Пётр".
– "Кто же дал вам такое прозвище?" - спрашивает.
– "Господь наш - Иисус Христос. А последняя должность, в коей я работал - первосвященник в Риме, Папой, то есть, "римским", - отвечаю..
– "Это как же?" - смеется.
– "Да так. Я есть тот самый Апостольский Советник при Господе нашем Иисусе Христе и держатель ключей от врат Царства Божия. Иногда отправляюсь, как Посол для специальных поручений, на землю. Вот как нынче. При этом воплощаюсь в своё тело тех самых времён, когда Учитель позвал нас с братом Андреем от трудов наших земных за Собою, и снизошел на меня Дух Святой, и учил я людей по воскресении Спасителя Именем Его. А так - я рыбак... Обыкновенный рыбак из Галилеи, с озера Кинарет". Посмотрела она эдак на меня насмешливо, а потом говорит: "Вроде как на сумасшедшего вы не походите, а, впрочем, если и того, всё равно очень милы. Я как раз работала в дурдоме. Медсестрой. Так что у меня глаз намётан". "0-о!
– говорю, - помощь страждущим - благое дело. Отчего же ты промышляешь нынче блудом?".
– "Во-первых, мне нравится утешать. Не только морально, но и физически. Во-вторых, на деньги, что мне платили в клинике, нынче и колготок не купишь. Все подрабатывают, или воруют, или торгуют. Так что то, чем я занимаюсь, не самый большой грех. По крайней мере, никого не обираю
– Говори мне "ты", Анна. Не привык я во множественном числе".
– "Хорошо, Симон Ионович. Интересно с вами было познакомиться. А нынче - мне работать надо. Пойду, коль не желаете меня "снять".
– "Постой, - говорю, - Анна. Я же не оттолкнул тебя. Ты мне нравишься. Не уходи".
– "А вы знаете, сколько это стоит?" - "Ты мне скажешь".
– "Как на долго?" - "Что значит - как на долго, - спрашиваю.
– Может, навсегда", - говорю. Смеётся.
– "Сто за час и двести за ночь".
– "Чего?" - спрашиваю.
– "Баксов, естественно. Обычная цена. Половину-то отдавать приходится", - говорит.
– Я вообще предпочитаю иностранцев".
– "Отчего?" - спрашиваю.
– "Они ухоженные, чистые.
– И пахнет от них туалетной водой. Правда, и наши богатенькие стали выходить на международный уровень. Даже запахи от них куда как дороже. Дурные деньги развращают".
– "Ты ещё и не глупая женщина, Анна", - говорю. Тебе цена не двести за ночь, а царство на всю жизнь". Смеётся.
– "Не откажусь от царства, Симон. Можно мне тебя так называть, котик?". "Называй, Анюта. Поужинаешь со мной для начала?" - "Поужинаю".
Не пользовался я своими возможностями, Учитель, но мое великое желание приголубить эту женщину вызвало у неё ответное чувство. Со мною была не блудница, но любящая женщина. Господи, тело её, как еллинский сосуд, благоухало миррой, и она в любви была умела и прекрасна, как язычница, воистину, еллинская Афродита.
Наутро стала она собираться. Вижу - не хочется ей уходить. Не безразличен уж я ей. Да и в ласке её ощутил я это. Не бывает так у блудницы, но у любящей только.
– "Куда ты собралась, Анюта?" - спрашиваю. "Куда же. Домой. Отдыхать. Я ведь только два дня в неделю тружусь на ниве секса", - и грустно так улыбается.
– "Вот что, - говорю, - я тебя беру к себе на работу. Пойдешь?".
– "Только-то?
– улыбается.
– Это в качестве кого?" - "Секретарём-референтом будешь... И потом, - говорю, - ты мне люба. Говорил я тебе..." - "Мало ли что мне говорят мужики в постели. Ты говорил то же, что и иные... Но не так... И ласки твои были не такие... От души шли... От любви... Может, и вправду ты от Бога... Кто тебя знает... Впервые вот так не могу уйти от мужика... Прости, если что...".
– "Ты не ответила, пойдешь ко мне в секретари?" - спрашиваю.
– "Я бы с тобой на край света пошла, коли не шутишь. Только ведь шлюха я, блядь... От слова блудница...".
– "Што ж, - говорю, - што было, то было. Быльём порастет. Своей любовью ты покаялась. Любовь покрывает все грехи, как говаривал мудрый Соломон. А потому и прощение за былые грехи заслужила. Ведь и Господа нашего, Иисуса Христа, любила блудница, и Он её любил. Не ты первая, не я последний. Так што, согласна?" - Кивнула головой: "Да!".
– "Сколь тебе нужно времени, штобы рассчитаться со всеми делами?", - спрашиваю.
– "День".
– Подал ей пачку баксов.
– "Вот. На расходы. Жду тебя через три часа. Если будут какие трения с кем - только подумай. Я мигом буду рядом". Обняла она меня так нежно, поцеловала и говорит: "Ты правда будешь рядом?" - "Правда", отвечаю.
С парнями, што опекали её на блудной работе, объявились осложнения. Пришлось, Господи, мне вмешаться.
Оне взяли с Анюты откуп и ещё потребовали, штоб она им устроила "отходную"... В общем, штоб всем троим дала... Ну, Анюта - ни в какую... Тут оне ей стали грозить. "Порежем, - говорят, - тебе сиськи и морду"... Тут она и подумала...
Вся эта разборка случилась на углу Невского и Лиговки... Вот я и выхожу как раз из аптеки на углу и к ним. Говорю: "Раз получили откуп, отвалите и не нагличайте". Оне же нагрубили мне, козлом старым обозвали и обещали поначалу меня употребить по содомски, попортить тело и, извини, яйца оторвать. Поглядел я на них - здоровые мужики, лет по двадцатипяти, холки распухли, мышцами играют, и баба ещё с ними повизгивает от предвкушения драки... Н-ну, стали оне на глазах пухнуть. То есть мышцы стали расти, будто их изнутри надувают. Одёжка трещит по швам и опадает, как старая кожа у гада. Сами замерли от удивления. Руки крыльями растопырились, ноги едва держат эту громаду мышц, двинуться не могут. Как опали последние одежки - открылись их, извини, органы. Как у египетского быка Аписа, прости, Господи. А у девки, што хихикала, сиськи порвали маечку и стали, как коровье вымя... И сосцы четырьмя бананами растопырились в стороны. Толпа вмиг набежала, забыла про свои хлопоты, а оне с места двинуться не могут. Баба только дурно голосит, как на похоронах... Тут в середку ввалился мужичонка, чернявенький такой, с усиками. Оглядел их, потрогал за органы, хлопнул ручками и говорит: "Эй, ребятки, я беру вас всех на работу. И бабу. Моя жратва, питьё и все такое прочее. Плюс 10 % от сборов! Завтра сыму Октябрьский дворец, будете показываться трудящимся. Очередь через весь Невский до Зимнего будет! Телевидение во главе с Невзоровым, реклама МММ, книга Гиннесса, зарубежные гастроли даже в Австралию и ЮАР! Согласны? Это ж надо, такие пипки! А яйцы?! Как у страуса! Да не реви, дура! К тебе ж охотников будет - море. "Плейбой" же удавится от зависти!".
Опять затор случился. Уж на двух проспектах - Невском и Лиговском. Опять приехал ОМОН, скорая с пожарной, а народ с тележками всё подваливает с Московского вокзала. Шум, гам, задние спрашивают: "Чей митинг? Не коммунистов ли?".
– "Не, - отвечают, - мужиков раздели, то ли сами разделись средь бела дня. И баба с ими. То ли правда, то ли нет, отсюда не видать, но, сказывают, што мужеское начало у их, как у жеребца. А у бабы титьки, как у коровы. Может, фокусники... Совсем срам потеряли... Скоро перед окнами Собчака будут устраивать свои блядские демонстрации".