o a580d12bc6bf93e3

Сергей

уголках моей фотографической памяти. Черно-

Пикадилли. Вид из окна. Одинокий фонарь

белой. Шелк. Я там был, отметился, как собака,

домиком. Трафальгар-сквер. Что-то происходит.

что присвоила одинокий столб, описав его

Прислушался - вокруг Лондон. 3 часа утра. Шпиль

подножье. Утро. Дублин.

с Нельсоном, точнее, кол. Если сейчас обежать

город и убить с десяток французов, то, может

10 февраля-12 февраля

быть,

и меня посадят на верхушку. Вот такой же

Это письмо не для того, чтобы его читали.

ночью Нельсон протянет мне свой бинокль, и мы

Мне бы хотелось, чтобы ты сделала из него

вместе будем взирать на этот огненный город у

самолетик или скомкала из него тампон. Тогда бы

наших ног, который никогда не спит. Эй,

твоих

болотно-кувшиночных

внутренностей

проснись! Уже утро. Открываю глаза в Дублине.

коснулось то, чего касались мои руки две недели

и заусенец назад. Так я смог бы проникнуть в

14-го января.

тебя на расстоянии в две тысячи километров.

Первое, коротенькое, я написал в Лондоне,

Вдохнуть твой запах... Голова закружится, и,

после того как мы легко опоздали на

если вы здесь не побрызгаете, я могу потерять

самолетокрыл. Взвился, как ласточка, по

сознание...

расписанию, кормить детей по ту сторону Ла

Где его потом искать?

Манша. Несет в клюве континентальный завтрак:

...чем угодно, нет духов, воспользуйся

хлеб, джем, чай с молоком. Накануне была

освежителем.

кэмпинговая ночь где-то в дороге плюс еще один

день. Холодный и когтистый, как ты,

3 5

Недавно мне стало казаться, что любовь можно

прохожих. Мы становимся похожими на двух

измерить. Глубина любви зависит от длины члена.

драконов огнедышащих, изысканных в своей

Теперь каждый сможет сказать точно, насколько

страсти и элегантности. Мы умираем,

глубока была его любовь. Например, представляю

рассыпавшись салютом, чей залп застилает

себе такую фразу:

выступившие на лбу у неба морщинки.

– Нет, эту я любил на два сантиметра

Звезды.

глубже...

А мне интересно, любил ли тебя кто-нибудь

А может, все будет по-другому. Сентиментально

глубже, чем я? Возможно ли такое? Вряд ли.

и консервативно, и наши разгоряченные временем

тела сольются в межконтинентальном поцелуе. И

Сегодня к моему соседу по комнате. Гол-

наши губы не осмелятся прервать. Можно ли

ландцу, с его тюльпанами и ветряными мель-

прервать

вечность?

ницами, приехал брат из Швейцарии. Поселился у

нас в комнате на матрасе. Я подумал: а что,

Сейчас я выключу свет, а завтра рассветет

если ко мне приедет сестра? Ей даже матрас не

тринадцатое февраля.

надо будет стелить. Я положу ее у стены, чтобы

общаться при помощи азбуки Морзе:

25 февраля.

– Тук-тук. Это я, дятел. Пришел чинить

Вчера я видел тебя во сне. Это был долгий и

дупло.

очень белый сон. Много пластмассы. Представь

гиперсовременный герметический туалет. Ряд

По-прежнему думаю о приезде сестры. Я просто

кабинок. Глазки вместо замков. Если глаз

obsessed with the idea. Думаю, что лучше всего

затуманится красным, ты должен ждать. Зеленым -

завернуть сестру в мое эссе и выслать срочной

заходи и стой или садись, если пришел, чтобы

почтой. Сослать. Лучше не буду думать, буду

хорошо провести время. Напротив - зеркала.

спать... За стеной кто-то стучит. Пусть это

В них отражаются дверки кабинок и не-

будет Монте Кристо.

терпеливая ты, ждущая и пахнущая наполненным

тампоном. Ты уже подходила к автомату в углу и,

Сегодня слушал твой голос. Ты что-то

заплатив десять пенсов, получила новый и

говорила, а потом сказала, что любишь. А я

искрящийся.

вдруг усомнился:

Смена кадра.

– Может, врет?

Аккуратная склейка. Пустые кабинки. Уже без

Потом, когда уже положил трубку, понял. Ты

дверей. В двух соседних сидим мы и разглядываем

не могла соврать. Значит, это была не ты!

свои отражения в зеркалах напротив. Наблюдаем,

Значит, другая призналась мне в любви, сказала,

как наши отражения встают и выходят из кабинок.

что любит, и ее слова донеслись до меня сквозь

Нам нравится смотреть на их кружение и

пространство. Перекинь сигарету через Ла Манш и

отраженную страсть, разметавшуюся по пластику

назови тоннелем. От этой мысли мне стало тепло,

пола и фарфоровым раковинам. Я наблюдаю, как

пойду, помогу Монте Кристо. Я аббат Фарио.

твои жидкие губы ловят мои, будто рыбы воздух.

Пророю к нему лаз и умру.

Один мой глаз затуманивается красным, другой

Тебе лучше сжечь это письмо. Или лучше ра-

подергивается зеленым, и ты не знаешь, то ли

зорвать, разрезать его на клеточки, чтобы в

ждать, то ли зайти и сесть. В растерянности ты