Нун
Шрифт:
Солнце скакало по красным черепичным крышам, как ребенок, швыряло бликующие пригоршни света в стекла окон, затихало в трабулях и вновь выбегало играть на открытые мостовые. Навстречу попадались люди – но все какие-то сгорбленные, хмурые: вот два велосипедиста, пригнувшиеся к своим велосипедам, точно к шеям верных коней в смертельной битве, вот одинокий мужчина в соломенной шляпе, почти бегущий куда-то с затравленным взглядом, вот впохыхах одетая молодая женщина, нервно тянущая за собой упирающегося малыша, явно тоже одетого очень
Когда они вывернули к Розовой башне, возле которой обычно толпились туристы с фотоаппаратами, камерами и смартфонами, то там увидели большую лужу, а в луже, весело разбрызгивая воду ладонями, сидело некое существо. По виду оно напоминало прекрасную девушку, но обнаженное роскошное женское тело было яркого лазурного цвета, а волосы – огненно-рыжими, и по ним то и дело пробегало пламя. Заслышав шаги, фэйри резко обернулась, вскинулась, снова хлопнула ладонями по воде, так что под ее руками по поверхности лужи тоже заскакали клочки огня, а потом ощерила острые белые зубы с воинственным криком.
Может быть, мамаша с ребенком тоже ее видели, повернули из-за того же угла, подумал Том. И впервые что-то похожее на сожаление шевельнулось в нем.
Что-то похожее на грусть расставания.
Тайлер медленно улыбнулся и вдруг тоже зарычал. Теперь его рык вполне был сопоставим с рыком адской собаки, с которой он так отчаянно боролся несколько недель назад. Фея моментально сморщилась от испуга и рыбкой нырнула в проулок.
А Том стоял и смотрел на желтую дверь, запечатленную уже, наверное, в тысячах фотографиях.
«Во дворе Розовой Башни стоит обратить внимание на обитую гвоздями дверь собственно Ордена гвоздя, созданного в 1952 году историком и писателем Феликсом Бенуа. Орден был призван популяризировать все «гвозди» лионской истории и местного юмора. Многие члены ордена, собиравшиеся в погребе за этими дверьми, стали авторами знаменитых в Лионе розыгрышей. Чтобы вступить в Орден гвоздя, каждый новый член должен был явиться, имея при себе гвоздь…» – привычно всплыла в памяти одна из незатейливых статеек для туристов.
Он был весь напичкан дерьмовыми текстами.
Сейчас дверь была почти всегда заперта и скрывала, что за ней начинался большой трабуль, выводящий на другой берег Соны, – когда-то использовался контрабандистами, чтобы уходить от королевских откупщиков и полиции.
Тома тоже интересовал этот трабуль, но вовсе по другим причинам, чем отголоски средневековой истории. И запертые двери теперь были ему не помеха. Достаточно оказалось поднять ладонь, чтобы металлические затворы распались и открылся секретный ход трабуля.
Хилые апельсиновые деревья, ранее скромно росшие в кадках по бокам двора, теперь вымахали в огромных исполинов, корни которых взламывали плиты пола. То, что звало Тома, было замазано темно-розовой краской, но ему больше не требовалось человеческое зрение, чтобы его узреть.
Сзади внезапно раздался скрежет. Том обернулся: это когти
– Что это за дрянь, Том? Что за дрянь?! Ты слышишь его?
– Так звучит свобода, Тайлер.
На этот раз ему не понадобился даже нож – достаточно стало длинной и толстой иглы, которую Том прихватил в одном из оставшихся от тетушки древних портновских сундучков. Такими, кажется, раньше сшивали кожу на башмаках, их еще называли люневильскими крючками, а зачем подобная штуковина понадобилась тетушке, Том не ведал. Впрочем, может быть, она ей чинила туфли, раньше ведь люди многое делали сами. Когда еще не превратились в изнеженное тупое мясо.
Он порезал ладонь крест-накрест и кровью вымазал стену – грубо по контуру невидимой руны. Вряд ли даже друиды знали ее название – хотя Мерлин мог знать. Даже многим сидам она была неведома, а те, кто ведал, страшились рисовать ее или произносить.
«Обмен» значила она, и «врата», и «смерть».
И когда руна вспыхнула белым пламенем, и стены вокруг начали рушиться, и что-то закричало вокруг высоко и громко, не по-людски совсем, он с каким-то отстраненным удивлением ощутил, как слабеют колени и спина становится очень холодной.
Он все еще пребывал в удивлении, когда медленно, бесконечно медленно падал на руки Тайлера, прижавшего его к себе и опустившего на землю, положившего головой на свои колени, как неразумного, поранившегося ребенка.
Боль расставания стала нестерпимой.
Ты же знал, шептал внутри него голос, ты всегда это знал.
Человек должен умереть, маг должен остаться.
Руна ведь значит «Обмен».
Но сейчас он чувствовал себя обманутым. Он не смог разгадать тайны земного мира и поэтому, не мудрствуя лукаво, обменял его на другой, как ребенок, не способный понять смысл слишком сложной игрушки, с хищной радостью меняет ее на другую, ярче с виду. А потом обнаруживает, что эта, вторая, еще более сложна. И жутковата, если быть совсем честным.
Он никогда не думал, что умирать будет так сложно. И так страшно перерождаться. Он цеплялся за кожаный рукав Тайлера и смотрел ему в глаза из последних сил, точно этот взгляд мог удержать в нем то человеческое, что сейчас так стремительно рвалось из него прочь, пока полыхала руна.
Он хотел попросить о спасении, о том, чтобы ему дали еще шанс, он хотел сказать Тайлеру, что, возможно, ошибался; что не знает, поступил ли правильно, и это самое страшное; что, возможно, он не так понял все знаки и был лишь зачарован коварным богом, которого, в сущности, никогда не знал по-настоящему.