Ной
Шрифт:
Мы пытаемся удержать животных там, где им полагается быть. Задача не из легких. Во всех углах пауки, между досками – саламандры, в питьевой воде – головастики. В курятнике обосновались еноты, а Яфет и Мирн теперь спят в каюте с куколками. Что будет дальше? Думаю, Хам и Илия переберутся в слоновник, мать и отец поселятся у бабуинов. Все приходит в негодность, барьеры рушатся. Как ни гляди, повсюду дурные знаки.
И вот момент настал. Как-то вечером я моюсь на верхней палубе и вдруг замечаю выступ, торчащий из воды. Он вдалеке, вокруг него бьются волны. В облаках
Тучи начинают расходиться, и мы видим небо. Клянусь, я успел забыть, как выглядит синий цвет, а теперь он вновь предстает перед моими глазами. Тут я начинаю плакать. Мы все плачем.
Корабль на что-то натыкается. По всему корпусу проходит судорога, и судно замирает. Мы стоим на месте… Птицы разноцветным облаком взмывают в воздух, мечутся вокруг, потом вновь садятся.
Мы смотрим друг на друга. Я жду, когда отец встанет на колени, и, когда он начинает опускаться, я сам падаю как подкошенный. Мои колени глухо ударяются о доски. Другие будто пробуждаются ото сна и поспешно следуют нашему примеру. Происходит кое-что забавное. Отец, кажется, потерял дар речи. На моей памяти такое с ним впервые.
Молчание затягивается. Неожиданно я понимаю, что отец превратился в изможденного старика. Его кожа побелела и покрылась морщинами, как рука, если ее надолго погрузить в воду, белки глаз пожелтели. Он облизывает губы, словно бы собираясь что-то сказать, но не произносит ни слова.
Все ждут. Во-первых, становится неловко, во-вторых, молчание в такой ситуации – знамение не из лучших. Меня охватывает нетерпение.
– Спасибо Яхве… Хвала Ему… спасшему нас от потопа, – начинаю я.
Отец кидает на меня взгляд, но на этот раз он не кажется мне таким угрожающим, как прежде: на моей памяти отец никогда так не трясся. Он снова облизывает губы.
– Господи, – продолжаю я, – мы приложили все силы, чтобы исполнить волю Твою. Помоги нам, чтобы и впредь мы могли вершить Твой святой труд. Аминь.
– Аминь, – повторяют за мной все, кроме отца.
Я гляжу на воду, уровень которой успел упасть так, что обнажилась еще одна скала. Та груда валунов, которую я увидел первой, в два раза увеличилась в размерах.
– Аминь, – произносит отец.
Я встречаюсь с ним глазами. Сейчас он смотрит на меня спокойно. Он больше не дрожит, не облизывает губ. Он отставляет локоть.
– Помоги мне встать, – приказывает он, что я и делаю.
Сложно сказать, что нам делать. Дождь перестал, небо расчистилось, но вода отступает медленно. Мы не можем, распахнув двери, просто взять и выпустить животных. Куда они пойдут? Лодка сидит в глине между двух скал. Впереди и позади – вода… Мы ждем.
Сейчас нам хуже всего. Два месяца мы остаемся среди горных вершин. Корабль
Яфет, как дурак, прыгает с кормы и оказывается у края воды. Он по колено погружается в ил и грязь. Потом по пояс. Он мечется, грязь доходит ему до груди, а мы стоим и смотрим, как он, беспомощно размахивая руками, уходит все глубже и глубже. Пока мы смотрим, его почти целиком поглощает земля. Если бы Бера не кинула ему веревку, с помощью которой мы все его вытянули, его бы сейчас с нами не было.
Ждали знака? Вот вам и знак.
Происшествие с Яфетом нас отрезвило. Мы принимаемся за дело. Мать постоянно ворчит о продуктах, которых почти не осталось. Илия говорит, что и животных скоро будет нечем кормить. Мы даем им сено, но оно тоже на исходе. Спорить не буду – дела идут не блестяще. Тучи исчезли, греет солнце, но воздух очень влажный. Ничего нельзя высушить. Кожа шелушится и покрывается пятнами. Я читал по звездам, но выходит путаница. Отец говорит, что скоро все кончится, и я не возражаю ему вслух. Мы устали от обещаний, увещеваний и молитв. Да, даже я устал от молитв. Может, это и грех, но с учетом того, что мы все пережили, его мне простят.
Отец выпустил ворона. Не уверен, что я поступил бы так же. Точнее, наверняка я бы поступил иначе. Но отец так ослаб, что нет смысла с ним спорить.
Он, похоже, владеет собой, хотя и погружен в молчание. Птицы, уступая ему дорогу, взлетают, нервно хлопая крыльями. Все, кроме ворона, который смотрит на него, вызывающе задрав голову. Отец наклоняется и хватает его. Ворон крупный, больше детей Беры, и черный как смоль. От клюва отходит некое подобие бородки, глаза горят злобой. Я бы выбрал другую птицу.
Я стою рядом и слышу, что шепчет ему отец:
– Лети. Найди осушившуюся землю и вернись, принеся нам знак.
Он подбрасывает ворона в воздух. Ворон делает над нами широкий круг, а потом устремляется на юг. Мы долго смотрим вслед этой большой коренастой птице, черной точкой несущейся над волнами. Окружающий мир кажется неуютным, и мне становится интересно, далеко ли он залетит.
Мы ждем ворона неделю. Он так и не возвращается.
Глава двенадцатая
Ной
Потом выпустил от себя голубя, чтобы видеть, сошла ли вода с лица земли.
Совершенно очевидно, что выбор, павший на ворона, был неудачным.
Ной бродит по палубе. Он в смятении, в голове хаос мыслей. «Где же Ты, Господи, и зачем нас здесь покинул? Неужели вид наш столь омерзителен взору Твоему, что Ты возжелал оставить нас здесь разлагаться, подобно гнилому яблоку?»
Чтобы прогнать от себя богопротивные мысли, требуется физическое усилие. Ной закрывает глаза и прижимает к вискам ладони. Через секунду он чувствует, как тяга к богохульству покидает его – через уши, нос или какое другое отверстие. Когда он открывает глаза, ему кажется, что все снова встало на свои места. Под его ногами теплая неподвижная палуба. Ной чуть ли не начинает тосковать по качке потопа.