Ной

Мэйн Дэвид

– Тогда жилось непросто, – любит добавлять Ной. Он не раз повторяет эти слова: – Непросто тогда жилось.

На что ехидный Хам постоянно спрашивает:

– А сейчас?

* * *

Через несколько недель поток историй превращается в постепенно иссякающий ручеек. Ной пытается закрыть на это глаза, но вскоре и он вынужден признать очевидное. Историй больше не осталось, кроме одной, в которой все они участвуют в данный момент. Вот только никто пока не осмеливается рассказать ее – пока никому не известно, чем она кончится.

* * *

Теперь

беседа вертится вокруг двух тем – погоды и животных. От той и от другой всем уже тошно.

Жизнь снова становится рутиной. Утром женщины поднимаются на палубу, чтобы помыться морской водой. На закате то же самое делают мужчины. Грязную одежду ополаскивают и вывешивают сушиться. Она развевается на ветру как знамя. Чище она становится ненамного, но все рады заняться хоть чем-нибудь. У Мирн появилось новое увлечение: из баков с водой, расставленных на верхней палубе, она вылавливает личинки насекомых и кормит ими птиц, которые крутятся вокруг нее, как попрошайки на базаре. Она говорит, что скармливает птицам лишние личинки, поэтому ее оставляют в покое – все слишком вымотались, чтобы вмешиваться.

Однажды, когда на всех нападает апатия, Яфет придумывает игру. В нее играют с помощью кусочков дерева и круга, начерченного мелом на полу каюты. Несколько недель все увлечены игрой: бросают кости, чертят метки, вводят новые правила, ставят на кон несуществующие богатства.

– Ставлю трех обезьян на то, что обыграю тебя в этом туре.

– Ставлю буйвола, что не обыграешь.

К игре присоединяется жена. За ней – Ной. Начинает он неохотно, но потом в его прищуренных глазах разгорается огонь – он входит в раж. Играет Ной бездумно и часто проигрывает. Как и ожидалось, он первым бросает игру. За ним следуют другие, и даже Яфет охладевает к своему изобретению. Круг, начерченный мелом, тускнеет, становится едва различимым, а потом и вовсе стирается.

Следующую игру придумывает Хам. Надо кидать оливковые косточки в птиц, сидящих на палубе, и делать ставки: какая из них взлетит первой и какая первой сядет. Все сходятся во мнении, что эта игра тупая. Сим бубнит, что через птиц им может быть послано знамение, а игра может все испортить, но его никто не слушает. Ной наблюдает за игрой, потом ворчит:

– Осторожней, никого не заденьте.

– Не заденем, па, – отвечает Яфет. – Мы просто играем.

Вскоре, однако, и новое развлечение приедается. Вокруг ковчега плещут волны. Ной и остальные домочадцы ходят вразвалочку, широко расставив ноги, как настоящие моряки. У них окрепли мышцы икр и бедер. Слизь облаков по-прежнему закрывает небо, но дождь не возобновляется.

Первым теряет терпение Яфет.

– Ну, давайте же, – теребит он всех, – давайте что-нибудь сделаем. Ну, давайте же сделаем что-нибудь!

Но делать нечего.

– Давайте чем-нибудь займемся!

– Может, заткнешься? – рявкает Хам.

Ной слышит перебранку и хмурится, но знает, что ничего не в силах исправить.

На долгое время каждый замыкается в себе, дни проходят в молчании, в повседневных заботах и сне. Супруги перешептываются, редко когда кто-нибудь заговаривает в полный голос. Бера состригает с какой-то несчастной овцы шерсть, чешет

ее и прядет пряжу. От шерсти несет мочой. Бера чистит и моет ее, потом наматывает на веретено и ткет узкие полоски ткани на маленьком ткацком станочке. Иногда, отрываясь от животных, над станком склоняется Мирн. Илия, безразличная к рукоделию, пытается рассортировать птиц на верхней палубе. Жена сидит на корточках и готовит. Сыновья Ноя таскают от палубы к палубе ведра с навозом. Они ворчат и переругиваются, когда случайно сталкиваются друг с другом.

Наконец Яфет и Мирн забывают о приличиях и начинают совокупляться, где им вздумается – в каюте, на верхней палубе среди птиц и даже на нижних палубах в окружении животных. Их примеру следуют Хам и Илия, а затем Сим и Бера. Ной понимает, что должен положить этому конец, но чувствует огромную усталость, тяжкой ношей пригибающую его к земле. Еда и сон, очистка клетей от навоза и размышления над тем, чем себя занять… – плотские утехи куда как приятнее, если еще учесть и тот факт, что больше развлечься нечем. Никто не замечает, насколько семья стала похожа на животных, запертых в клетях.

* * *

Положение становится опасным. Однажды ночь разрывает крик Илии, который рывком выдергивает Ноя из сна. Спешно зажигают лампады. В их дрожащем свете становятся видны глаза разбуженного Хама и Илия, сидящая верхом на розовом оскаленном борове. Яфет накидывает на шею борова веревку и затаскивает его в ближайшую клеть, чуть не свалившись при этом с лестницы. Яфету помогают Сим и Мирн. Хам сидит, обняв Илию, которая что-то лепечет в истерике. В эту ночь уже никто не смыкает глаз.

– Я думала, это ты! Я задремала и думала, что это твоя нога… Господи…

– Все в порядке, все хорошо, – шепчет ей Хам, словно ребенку. – Просто ошиблась.

В один из дней Ной смотрит на Беру. Она поднимает к груди сына и вдруг замирает, уставившись в пол, на котором лежит ее дочь. Там скорпион, чей укус смертелен. Ной слова не успевает сказать, как Бера вытягивает руку, хватает скорпиона за клешню и выкидывает в окно. Только убедившись, что скорпион утонул, она поворачивается к свекру.

Некоторое время они молча рассматривают друг друга.

– Интересно, может, это был последний, – наконец произносит Ной.

– Интересно, – спокойно отвечает Бера.

Он думает, что ей сказать. И стоит ли вообще затевать разговор. Судно было построено, чтобы сохранить жизнь, а его невестка, защищая своего ребенка, только что убила живое существо.

Однако, когда Ной видит, как на ее соске смыкаются губы малыша, как он начинает сосать молоко и тянет головку назад, как закрывает глаза Бера, он понимает, что ей наплевать на скорпиона. Он говорит:

– Думаю, ты бы убила всех скорпионов, будь это ценой за то, что ты испытываешь сейчас.

– Убила бы с удовольствием, – подтверждает она. Между ними проскакивает искорка понимания.

Утреннее спокойствие и привычный шум, доносящийся с нижних палуб, раздирает пронзительный вопль, полный боли и ярости. На нижней палубе Ной находит Яфета, который заходится криком в руках Сима. Одной рукой мальчик сжимает другую, окровавленную.

– Выгребал навоз, – выдыхает он, – а эта сволочь на меня кинулась…