Новый мир
Шрифт:
Уверен, он был не из тех, кому хотел отомстить этот малолетний ублюдок.
Но тем не менее убил он именно его.
Моего сына.
Помимо него он успел убить еще несколько десятков школьников, у множества ранения. Говорят, копам пришлось убить его – потому что пацан буквально обезумел. Он никак не реагировал, а после начал палить даже по полицейским.
– Он совершенно не боялся – услышал я от одного из копов – он будто слетел с катушек. Он вообще не боялся умереть.
– Уже седьмой случай за последние дни – подтвердил второй едва слышно – и все одинаковые.
Опустил ружье он только тогда, когда его голову разнесло в щепки.
Рядом со мной родители других школьников падали на пол, рыдали, кричали и бились в истерике. Многие пытались выхватить оружие у копов и застрелиться следом самим. По сравнению с ними я, наверное, выглядел бесчувственным.
На деле, я просто еще не до конца отдавал отсчет случившемуся.
Да, у нас с Майком не было общего языка. Точнее, он-то всегда был рад потрепаться, но я его не понимал. Не понимал его стиль, его вид, его общение и образ жизни. Не любил, когда мне приходилось нянькаться с этим взрослым лбом каждую нечетную неделю.
Но черт возьми, это был мой сын.
Мой единственный сын.
Одно дело, не шибко желать его приездов, но совсем другое – потерять его из-за какого-то психического неуравновешенного малолетнего ублюдка!
Собственного ребенка.
Каким бы он не был – он был моим ребенком. Моим долбанным ребенком, к которому, оказывается, по-своему я все же был привязан. И которого у меня забрали.
Таким идиотским способом!
Наконец, мне удается дозвониться до Сары. Я говорю максимально быстро, боясь что звонок опять сбросится. На мгновение она замолкает. Я жду, что она начнет упрекать меня в идиотском розыгрыше, или просто включится эффект «отрицания», или что-то в этом роде. Но в ответ слышу лишь всхлипы в трубке:
– Боже, Итан… – хрипит она – что же это..
– Его повезли в морг. Там еще школьники. Я..
– Боже мой!.. – рыдает она – боже мой!..
Слышу какой-то шум и мужской голос. Ее муженек. Наверное, спрашивает, что случилось. Радуйся, гандон, больше тебе не придется терпеть чужого ребенка.
– Послушай, Итан.. – вновь говорит она в трубку – я приеду, я сейчас..
Не уверен, что в этом есть смысл. Мы давно не супруги, чтобы утешаться в горе вместе. А Майку уже ничем не помочь. Надо будет обговорить детали похорон, но точно не сейчас.
Но зная Сару, понимаю – отговорить ее не получится.
– Я буду через полчаса, если пробки небольшие.. – она замолкает и вновь разражается рыданиями – господи, да что же это..
Я отключаю трубку. Думаю, она приедет даже раньше – они живут не так далеко от меня. Не знаю, зачем она сюда едет и что мы скажем друг другу. Я бы лучше сейчас взял бутылку коньяка и поехал к Бари. Он бы понял меня намного лучше, чем женщина, с которой мы этого ребенка однажды сделали.
Мы оба были такими-себе-родителями, и вряд ли сможем о чем-то поговорить. А слушать
Захожу в дом и успеваю опустошить почти весь свой бар, когда замечаю, что на улице уже темно.
А Сара все еще не приехала.
Неужели рассудок вернулся к ней и она поняла, какой идиотской была эта идея? На всякий случай решаю позвонить ей.
Долгие гудки. Но никто не берет.
Трижды повторяю, после чего отбрасываю телефон и пьяный валюсь на диван.
Через пару часов мне звонит незнакомый номер. Я отвечаю, когда слышу мужской голос:
– Где Сара?
– Кто это? – еле ворочаю языком.
– Это Джим, ее муж. Я очень сочувствую вашей общей утрате, но я не могу до нее дозвониться, а на улице уже ночь. Можешь дать ей трубку? Или пусть она перезвонит мне.
Хмурюсь:
– Ее нет у меня.
– Она уже уехала?
– Она и не приезжала.
–Что значит не приезжала?
– Её не было у меня. Я решил, она передумала – голова раскалывается – она не приезжала ко мне. Не знаю, куда она там поехала..
– Что за черт..
Я отключаю телефон, не шибко желая продолжать общение с ее муженьком. Валюсь на диван и засыпаю.
На следующий день, уже немного придя в себя, я пытаюсь сам позвонить Саре, но она опять не отвечает. Тогда перезваниваю на номер Джима – но теперь не отвечает уже и он.
Когда я заезжаю к ним домой, то не обнаруживаю тачки на крыльце. Дом закрыт, но никто не открывает.
Никто из них мне не перезвонил.
Больше мне их услышать или увидеть так и не удалось.
День 16
Я сижу, прислонившись к стене гостиной, в паре дюймов от окна.
Она зашторено. Как и все окна в доме.
И закрыто. Как все окна и двери в доме.
Я не отхожу от него без надобности. Даже сплю здесь. Украдкой выглядываю через маленькую щелку в шторке на улицу. Но сбоку, чтобы меня при этом не было видно снаружи.
Уже несколько дней один и тот же вид.
Пустые улицы. Ни машин, ни людей.
Все, кто живы, сидят по домам, как и я.
Кому повезло больше – как мне – сидят дома с оружием. Свою винтовку я сейчас прижимаю крепко к груди. Она снята с предохранителя. Мой палец всегда на спусковом крючке.
Радиоприемник молчит.
Последнее сообщение было 5 дней назад. Говорилось о мировом масштабе странной вакханалии убийств, захлестнувшей планету. Границы закрыли, но уже никого никуда не эвакуируют.
А смысл? Когда во всем мире творится то же самое.
Куда эвакуироваться?
Почти все правительство убито. Своими же телохранителями, женами или детьми. Сложно выжить, когда даже за деньги не можешь купить себе безопасность.
А в начале недели они не вышли в эфир. И больше так и не выходили. Это была последняя радиостанция, поддерживающая хоть какой-то информативный поток. Последняя уцелевшая.