Новый Мир ( № 12 2005)
Шрифт:
Херберт выпустил свою первую поэтическую книгу в 1956 году, в возрасте 32 лет, — и едва ли не мгновенно стал восприниматься современниками как выдающийся мастер, прижизненный классик. Отчасти это может быть объяснено отношением поэта к словесному материалу: отношению пластическому, скульптурному. В его книге эссе “Варвар в саду” (1964), состоящей из очерков о поездках по Франции и Италии, бросается в глаза пристальное внимание к сугубо профессиональным техническим деталям: из чего изготовлялась краска первобытными художниками пещер Ляско, как складывались камни при строительстве собора, как обтесывалась дорийцами капитель мраморной колонны… Подобное отношение к ремеслу отсылает — через опыт цеховых мастеров Средневековья — к самым истокам зарождения античной культуры.
У него поразительное устройство
И одновременно Херберт — создатель “Господина Когито” (1974), иронического портрета (шаржа? автопародии?) европейского интеллектуала второй половины века. Образ Господина Когито — не “человека мыслящего” (что не только нелегко, но для большинства практически невозможно), но человека, хотя бы “старающегося мыслить”, настолько пришелся по вкусу современникам, что американцы даже предприняли издание журнала “Mr. Cogito”.
Все вышесказанное — практически рекламный крючок, приманка. Читайте, читайте Херберта и сами решайте, кто он: пластический грек или иронический интеллектуал, органичный самородок или тщательно шлифующий детали перфекционист… (К слову сказать: как и у Кавафиса, мастерство Херберта удивительным образом деликатно — он воистину виртуоз самоограничения.)
Он ушел из жизни не так уж давно — в 1998 году.
Именно им в конце 40-х годов было сказано: “очертанья руин смягчают боль” — строка, под которой за честь сочли бы подписаться едва ли не все великие поэты послевоенной Европы.
Томас Венцлова. Статьи о Бродском. М., “Baltrus”; “Новое издательство”, 2005, 176 стр.
Для переводчика стихов Венцловы и комментатора стихов Бродского писать об этой книге почти неприлично — получается этакий междусобойчик. Однако промолчать, не откликнуться на книгу старшего коллеги по цеху и друга — куда более неприлично. Так что рискну.
Практически все статьи, собранные ныне под одной обложкой, хорошо известны. Венцлова был не только другом Бродского, адресатом нескольких его шедевров, но и многолетним исследователем его творчества. На мой вкус — наравне со Львом Лосевым, также другом и блистательным поэтом, — самым значительным из исследователей. Статьи, вошедшие в книгу, писались на протяжении двух десятков лет, и с большей их частью Бродский, вообще-то недолюбливавший филологические штудии по поводу своей персоны, был знаком. При всей своей олимпийскости он, как всякий поэт, хотел быть услышанным. Адекватно прочитанным. И ему редкостно повезло: работы Томаса (наравне с работами Лосева и Чеслава Милоша) являют образец не просто высокопрофессионального, но именно конгениального прочтения. Человеческая близость, дружеское общение с неизбежностью приводят к появлению в текстах эссеистической и мемуарной составляющей. Это естественно: когда Венцлова анализирует посвященные Венцлове же “Литовский дивертисмент” и “Литовский ноктюрн”, ему, в отличие от иных исследователей, нет нужды уточнять детали и разгадывать скрытые коды — он их попросту знает. Но при этом работы Томаса о Бродском принадлежат не только поэту, демонстрирующему предельный уровень понимания, вживания в чужой текст, — но и серьезному филологу с тартуской выучкой. (В скобках: для современной Литвы Томас являет собой приблизительно то же, что для России Бродский, Сахаров и Лотман в одном флаконе, — выдающийся поэт, совесть интеллигенции и выдающийся ученый.)
Хочу еще раз подчеркнуть уникальность этой счастливой возможности быть адекватно прочитанным — возможности взаимной. Недаром Бродский в “Литовском ноктюрне” обращался к Венцлове как к брату-близнецу. Некогда он в предисловии к сборнику Венцловы сравнил “человека, возникающего из этих стихов, с настороженным наблюдателем — сейсмологом или метеорологом, регистрирующим катастрофы атмосферные и нравственные: вовне и внутри себя”. Метафора эта, характеризующая нормальное состояние любого стихотворца, как всякая универсальная метафора, не совсем точна. Голос Венцловы только на первый (поверхностный? романтический?) взгляд представляется звучащим в пустоте. Подобно всякому неоклассику (тому
Леонид Чертков. Стихотворения. М., О.Г.И., 2004, 112 стр.
Практически это первая книга стихов умершего в июле 2000 года легендарного поэта. Микроскопические тиражи прижизненных книжек “Огнепарк” и “Смальта” (Кёльн, 1987 и 1997) доступны немногим. Имя Черткова известно больше по словосочетанию “круг Черткова — Красовицкого”, чем по собственно стихам. В “круг”, кстати, входили еще многие: Валентин Хромов, Галина Андреева, покойный Андрей Сергеев, запечатлевший Черткова, как и многих своих друзей, в замечательной прозе. Да и не был этот круг замкнутым — он прекрасно пересекался с питерским кругом поэтов “филологической школы” (с одним из ее основателей, Михаилом Красильниковым, Чертков вместе сидел в мордовских лагерях и вместе выпускал самиздатский сборник “Пятиречие”). С Чертковым дружили, им восхищались едва ли не все заметные поэты московского и питерского литературного андеграунда. Бродский (не думаю, чтобы совсем в шутку) писал: “Любовь к Черткову Леониду / Есть наша форма бытия…” И все-таки куда более Леонид Натанович известен как историк литературы, автор почти сотни статей в “Краткой литературной энциклопедии” (после эмиграции автора их продолжали печатать под псевдонимом Л. Москвин), публикатор первого посмертного собрания стихотворений Константина Вагинова, просто великий знаток и бескорыстный рыцарь литературы.
У нас на глазах множество бытовавших на слуху легендарных имен, будучи напечатанным, утрачивало легендарный статус и оборачивалось литературным планктоном. В случае Леонида Черткова, уверен, подобного не произойдет. Градус отчаяния в его стихах едва не запределен — возможно, поэтому Чертковым написано сравнительно немного, — но это именно метафизическое отчаяние, а не стилистическая истерика многочисленных имитаторов:
Коллодиум катка двоится в амальгаме,
Над ветровым стеклом — оцепенелый лист, —
Мир зрим во все концы, — где кружится, как в раме,
В остатках воздуха последний фигурист.
Он обретет себя в тоске неистребимой
В часы, когда гудит от ветра голова, —
И невозможно жить, — и для своей любимой
Искать ненаходимые слова.
Это было написано сорок пять лет назад двадцатипятилетним человеком в мордовском лагере. В изданный О.Г.И. сборник вошли полностью обе прижизненных книги Черткова плюс еще 22 стихотворения. Подготовка текста Ивана Ахметьева — а значит, все выполнено сколь возможно добросовестно и с любовью. Спасибо.
Вячеслав Вс. Иванов. Стихи разных лет. М., “Радуга”, 2005, 256 стр.
Выше приводился пример уникального соединения в одном лице большого поэта и ученого-филолога — Томаса Венцловы. Но это скорее исключение, подтверждающее правило: жить стихом и одновременно препарировать алгеброй гармонию кажется невозможным. Это профессии столь же полярные, как полярны, по Мандельштаму, профессии поэта и артиста. Поэзия дает человеку качественно новое знание о собственной природе (и соответственно о природе человечества) — исследователь интерпретирует это чужое (то есть уже переставшее быть новым) знание. И вот — перед нами первая книга стихов крупнейшего современного ученого, перечислять всю титулатуру которого попросту бессмысленно. Стихов, создававшихся на протяжении приблизительно шестидесяти лет.
Открывать книгу страшновато. Строго говоря, стихи писать — кому ума недоставало? Человек, обладающий колоссальным жизненным опытом, плюс прекрасно знающий, как стихи “делаются”, плюс друживший с Пастернаком (и не только с ним) — да стоит попросту свести воедино эти составляющие, и творения многих стихотворцев выразительно побледнеют. Короче, ожидаешь некоего культурного протеизма, когда с ахматовской интонацией пишутся стихи на смерть Ахматовой, с цветаевской — посвященные Цветаевой же, с “бродской” — апеллирующие к Бродскому. И надо всем, естественно, то неслыханно сложный, то неслыханно простой Пастернак.