Новый Мир ( № 12 2005)

Новый Мир Журнал

Статьи Ю. В. Томашевского, в которых рассматриваются конкретные сюжеты, связанные с творчеством Зощенко, будь то психологическая реконструкция того, как возникло посвящение М. Горькому на “Голубой книге”, или попытка охарактеризовать так и не осуществленные “Записки бывшего офицера”, хотя бы потому вызывают интерес, что вопросы эти затронуты впервые. Что же до монтажа документов “Писатель с перепуганной душой — это уже потеря квалификации”, посвященного жизни Зощенко в период гонений и опалы, то вышел он не только на полгода раньше аналогичной подборки “Случай Зощенко”, подготовленной Б. Сарновым и Е. Чуковской, он и обстоятельней, и — да простится столь ненаучное определение — прочувствованней. Дополненный новыми материалами, монтаж вошел в пятитомник Зощенко и по сей день достоин внимания, как и статья о взаимоотношениях Зощенко и журнала “Крокодил”. Все названные

вещи представлены в сборнике.

И что же? Поражение или победа? И то, и другое. Военные знают: бой не выигрывают без потерь. Остались книги Зощенко, осталась хронология его жизни и творчества, которая будет дорабатываться, но которую кто-то ведь должен был подготовить, остались три сборника воспоминаний о писателе, сборник публикаций и статей “Лицо и маска Михаила Зощенко”, что не появились бы без стараний Ю. В. Томашевского. А о том, сколь ему обязаны и отечественные, и зарубежные исследователи, стоит ли и говорить! Кто интересуется вопросом, пусть обратится к постскриптуму, коим дополнила переиздание монографии “Поэтика Михаила Зощенко” М. О. Чудакова, где упоминаются и Ю. В. Томашевский, и другой светлый доброжелатель — покойный Л. А. Шубин.

Впрочем, нельзя умолчать, что был еще писатель, которого Ю. В. Томашевский вынес на своих плечах из-под критического огня, которому всячески помогал при жизни и о чьей памяти ратовал после его смерти, — Константин Воробьев.

Оставим без ответа вопрос, какова научная либо культурная ценность этого сборника, в конце концов, научная значимость — вещь переменная. Но пусть эта книга станет памятником человеку, обладавшему столь бесценными — и абсолютными — качествами как порядочность и честность. Даже если честность его была слегка прямолинейной. Павшим воинам сооружают памятники. Иногда это кенотаф.

Марина Краснова.

КНИЖНАЯ ПОЛКА ВИКТОРА КУЛЛЭ

+9

Густав Шпет. Мысль и Слово. Избранные труды; Густав Шпет: жизнь в письмах. Эпистолярное наследие. Ответственный редактор-составитель Т. Г. Щедрина. М., “Российская политическая энциклопедия” (РОССПЭН), 2005, 688 стр. и 720 стр. (“Российские Пропилеи”).

С этих двух увесистых томов в “Российских Пропилеях” начинает выходить первое научное собрание сочинений Густава Густавовича Шпета. Сколькими томами оно будет продолжено — вероятно, пока затруднятся сказать и сами составители. То, что гигантский труд по составлению, комментированию и археографической работе с рукописями взяла на себя Т. Г. Щедрина, автор фундаментального исследования “„Я пишу как эхо другого…”. Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета” (М., “Прогресс-Традиция”, 2004), уже вызывает едва ли не безоговорочное доверие. Уникальность данного Собрания даже не в том, что разрозненные труднодоступные, а то и вовсе неопубликованные произведения философа окажутся сведенными воедино. Даже для читателя, давно творчеством и личностью Шпета заинтересованного, уже из двух этих томов очевидно, что знакомиться с мыслителем предстоит практически заново — на ином, требующем большей ответственности и дисциплины мысли уровне.

Во-первых, в отличие от памятных переизданий и публикаций конца минувшего века, все тексты (в том числе довольно известные) даются в новых редакциях, в новой композиции — их заново сверили, практически переподготовили к печати по рукописям из семейного архива. То есть — привели в соответствие с авторским замыслом. Мысль живого, практикующего философа не может отлиться в раз навсегда заданную форму. Чуть ли не идеальным примером тут послужит книга Шпета “Явление и смысл”, опубликованная в 1914 году, а современному читателю известная по переизданию 1996 года. Ее первый издатель М. А. Мамонтов специально подготовил для автора экземпляр, количество страниц в котором по сравнению с прочими типографскими книгами оказалось в два раза больше — за счет пустых страниц, предназначенных для замечаний и исправлений. Страницы пустыми не остались — но только сейчас, в данном издании, мы можем ознакомиться с этим примером дальнейшей эволюции шпетовской мысли, уточняющей и придающей стереоскопичность уже сказанному.

Любое издание, естественно, лакомо для читателя первопубликациями. В первом томе таковой является

первая часть работы “Язык и смысл” (между 1921 и 1925 годами), публикуемая по рукописи из семейного архива внучки Шпета Е. В. Пастернак. В этом фундаментальном труде Шпет, развивая положения публиковавшихся параллельно “Эстетических фрагментов”, не только производит глубокий всесторонний анализ словесной структуры, внутренних и внешних языковых форм, но и предлагает собственное вбидение ключевых положений семантической логики и семиотики (по Шпету — семасиологии). Его подход к семиотике, оказавший существенное влияние на Р. О. Якобсона и других “формалистов”, в методологическом отношении скорее полярен той направленности, которой впоследствии придерживались члены “пражского кружка”: он более глубок и гибок. Будь работа Шпета вовремя опубликована, имей он полноценную возможность полемизировать с оппонентами, отстаивать свой герменевтический подход к исследованию знаков, — развитие семиотики и структурализма не только в России, но и во всем мире было бы совсем иным.

Место Шпета в истории русской философии уникально и трагично — причем не только в силу трагических обстоятельств его биографии. Масштаб его личности, вероятно, ощущался всеми современниками — и одновременно воспринимался как нечто чужеродное, невместно раздражающее. Глагол “шпетить”, по Далю, означает “корить обиняками, колоть намеками, оскорблять”. В этом значении он встречается у Державина. Современников, вероятно, оскорбляла именно масштабность его фигуры, универсальность знаний и глобальность философических устремлений. Шпету, автору лучшего очерка истории русской философской мысли, не прощали его насмешливость и высокомерие, чрезмерно суровые оценки философов-современников. Не прощали отрицания им самой возможности существования самостоятельной философской мысли в России — в ее современном состоянии. Но именно с этой жесткостью связаны размах ставимых им перед собою задач, мера его личной ответственности перед отечественной и мировой философией. Впервые публикуемые развернутые планы 3-й и 4-й частей грандиозного труда “История как проблема логики” дают представление об универсальности философских притязаний Шпета. В соотнесении с этим планом и масштабный труд “Язык и смысл”, и знаменитая работа “Герменевтика и ее проблемы” (1918) являются лишь одной (не самой объемной) частью намеченного третьего тома.

Эпистолярный том Собрания замечателен не только очевидной биографической составляющей, но и — в первую очередь — свидетельством удивительной личностной целостности автора. Мы присутствуем при святая святых зарождения и развития философической мысли: проблема формулируется и анализируется тут же, в процессе письма. Это даже не философский дневник, но некий идеальный образец того, что на деле есть философский склад личности. В 1914 году Шпет писал из Геттингена жене Наталии Константиновне, что только так и нужно: писать и думать, иначе проблема “оцветет в уме” — и тогда работа станет тяжестью. Разительный пример античного отношения к самому процессу философствования.

 

Збигнев Херберт. Стихотворения. Перевод, предисловие, примечания Владимира Британишского. СПб., “Алетейя”, 2004, 256 стр.

Збигнев Херберт. Варвар в саду. Перевод с польского Л. М. Цывьяна. СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2004, 328 стр.

Европейская поэзия ХХ века держится на четырех китах. По алфавиту (чтобы никого не обидеть): Англия (+Ирландия и США), Греция, Польша, Россия. Если с первым и четвертым из китов мы худо-бедно знакомы, то невежество по отношению ко второму и третьему, даже у “продвинутых” отечественных интеллектуалов, порой вызывает оторопь. В блистательном ряду поляков-современников Херберт стоит вровень с нобелевскими лауреатами Чеславом Милошем и Виславой Шимборской. Стоит, ничуть обоим не уступая, — просто премий на всех не хватило. В моем же предельно субъективном сознании имя Херберта неразрывно связано с именем еще одного великого “нелауреата” ХХ века — грека Кавафиса. И дело не только в античной пластике хербертовского верлибра, разительно напоминающего мраморные обломки стихов Кавафиса. Дело в самой позиции человека — поэта, спокойно стоящего посреди хаоса ничтожных повседневных забот, — и хаоса истории, хаоса варварства и броуновских судорог культуры. Осознающего их неразрывную взаимосвязь и взаимообреченность. Осознающего свою неразрывную с этим хаосом взаимосвязь. И деловито, несуетно пытающегося творить из хаоса космос. Не во имя великой цели, не во вселенских масштабах — а просто потому, что ничто иное для него невозможно.