Новобранец
Шрифт:
Ей стало холодно. Она обхватила себя руками без всякой надежды согреться. Зубы ее клацали. Все кончено. Красоты больше нет, старший повар приказал ей убираться. Пусть лучше дурочкой считают, чем уродкой. Дурочку хотя бы терпели.
Нужно теперь собираться и уходить, пока ее не выставили с позором. Она заставила себя одеться. Обычно она появлялась на людях в том самом платье, в котором пришла наниматься. Это была удобная одежда: длинная, просторная, с широкими рукавами до локтя. Ее можно было носить как плащ и как обычное платье,
Но сегодня утром, торопясь выполнить порученное, Ингильвар выскочила на кухню в одной рубашке и нижней юбке.
Ее трясло все сильнее. Она едва могла справиться с дрожью в руках, чтобы застегнуть пояс.
Из своей комнатки она не стала брать с собой ни одной вещи. У нее здесь и не было ничего своего. За месяц службы в замке Ингильвар не обзавелась ни новой одеждой, ни украшениями. Все это было ей ни к чему. Она слишком была погружена в свою чудесную жизнь в облике красавицы, ну а теперь все закончилось.
На прощание она еще раз оглянулась, и вдруг в оконном стекле мелькнул прежний образ — вьющиеся пышные волосы, полные сияющей печали глаза.
У Ингильвар подкосились ноги. Слабость охватила ее, испарина выступила на лбу. Ингильвар едва добрела до своей постели и рухнула поверх одеяла. «Нельзя так, — прошептала она, обращаясь к кому-то незримому и не вполне определенному, — нельзя так поступать с живыми людьми».
На мгновение перед ней предстал образ Морана Джурича. Конечно, Моран существовал сейчас только в ее воображении — его и близко не было в замке, — но отчего-то он воспринимался девушкой почти как реальный собеседник.
«Почему нельзя?» — удивился этот почти реальный Моран.
«Потому что мое сердце разорвется»…
«Вы, люди, слишком большое внимание уделяете физической красоте, — заявил Моран. — Между тем все это сущая иллюзия. Лично мне абсолютно все равно, какая там внешность у человека или, предположим, у жабы. Скажу даже больше: когда ты выглядела, как жаба, ты нравилась мне больше; ну, кое у кого свои представления… Поэтому я и пошел навстречу. Ты ведь хотела быть красоткой? Кстати, каково тебе считаться дурой?»
«Ответ тебе известен, — скрипнула она зубами. — Лучше дура, чем уродка…»
«В таком случае, не расставайся с платьем», — посоветовал Моран и растаял.
Платье. Ну конечно! Она провела руками по бокам, машинально оглаживая и одергивая ткань. Все дело в платье.
Ей вдруг показалось, что она вспоминает, как спала у стены замка и сквозь сон слышала негромкий голос Морана. О чем он говорил? Что он сотворил с ее телом, с ее одеждой? Почему не предупредил ее заранее? Забыл?
Наверное, забыл, решила девушка. Ведь для Морана все это не имеет никакого значения. Моран — из тех, кто роняет чудеса на ходу и даже не оборачивается, чтобы посмотреть, что из этого вышло.
«Не расставайся с платьем».
Медленно, очень медленно
Когда-нибудь.
«Надеюсь, ты не скоро истлеешь, — обратилась она мысленно к своей волшебной одежде. — Лучше бы ты прослужило мне как можно дольше, потому что я дьявольски не уверена в себе… и вряд ли когда-нибудь наберусь достаточно большой запас смелости, чтобы открыть свое истинное лицо людям».
«Я? Истлею? — закричал в ее сознании голос Морана, который явно обращался к ней от имени платья. — За кого ты меня принимаешь? Ко мне прикоснулся сам Джурич Моран или Моран Джурич, кому уж как нравится произносить это прекрасное имя, которое не становится менее прекрасным от того, что… В общем, ты прекрасно поняла, что я имел в виду. Да все просто прекрасно, начиная с меня и заканчивая тобой! И будет оставаться таковым, пока ты не снимаешь платья…»
Ингильвар тряхнула головой.
«Убирайся из моих мыслей, Моран!»
«Ты сама обратилась ко мне, а я всегда прихожу на помощь к тем, кто когда-либо был мною осчастливлен».
«В конце концов, это похоже на подглядывание».
«Так и есть… Кстати, почему ты до сих пор никого не подцепила? Как тебе старший повар? Хочешь от него ребенка?»
«Моран, пошел вон!»
Ингильвар могла бы поклясться, что Моран в ее мыслях хмыкнул.
Он сказал:
«Если тебя волнует вопрос, как стирать твое неубиваемое платье, могу посоветовать: прикидывайся собственной служанкой…»
«Вон!»
«Как хочешь».
И он действительно исчез.
Как ни странно, этот мысленный диалог с далеким собеседником успокоил Ингильвар. Она вышла на кухню, повязала фартук и вопросительно уставилась на старшего повара. Тот явно был не в духе.
— Ты опоздала, — буркнул он.
Только и всего.
Вечером Ингильвар задержалась, отчасти — чтобы «отработать опоздание» и обелить себя в глазах старшего повара, который весь день к ней придирался, а отчасти — потому, что боялась возвращаться к себе в комнатушку, где утром испытала такой удар.
Она уселась в уголке и взялась перебирать ягоды для завтрашнего пирога.
Она сидела тихо-тихо…
Свечка горела ровно, ясным пламенем. Ингильвар видела свои белые руки с тонкими длинными пальцами. Это были и ее руки, и не ее. Без рубцов и мозолей, они были испачканы ягодным соком и оттого казались еще прекраснее.
Постепенно сон начал одолевать ее, она стала клевать носом… и вдруг проснулась.
Что-то изменилось. Мгновение — и Ингильвар поняла, что именно: огонек свечи заплясал от сквозняка. В кухню кто-то вошел.