Новобранец
Шрифт:
— Спроси любовницу Лутвинне, знает ли она Морана, — сипел он. — Увидишь, она смутится. Она знает его.
— А ты-то откуда с ним знаком, с этим Мораном? — не выдержал Гэрхем.
Лутвинне открыл глаза и крикнул:
— Он умер?
— Сейчас, — крикнул Гэрхем в ответ. И проговорил, обращаясь к умирающему: — Быстрее! Времени нет.
— Я Морану родня. Он тоже из троллей… хоть и Мастер… Дары Морана опасны, они разрывают ткань бытия, они все портят и уничтожают всех, кто ими пользуется. Моран чересчур смел, он не признает ограничений. Его боятся даже тролли, но только не люди…
— Кто же она такая?
— Я подслушал ее разговоры с Мораном. Потом, когда она общалась с ним мысленно… Мысли можно увидеть, знаешь? Впрочем, откуда — ты же человек. — Губы тролля скривились. Синие губы, а на нижней — бородавка. — Слушай, человек, слушай. Она — уродка, простая крестьянка, похожая на жабу. Она отвела нам глаза… потому что Моран сделал для нее волшебное платье. Слышишь? Ты запоминаешь?
— Это как-то странно… как будто в книге, — произнес Гэрхем. И снова крикнул, посылая голос к Лутвинне: — Он уже почти мертв!
— Не добивай его, — отозвался Лутвинне. — Если он не умер, не добивай…
— Добить? — повторил Гэрхем, сам не зная, к кому в точности он обращается.
— Добей, — подтвердил тролль и закрыл глаза. — Только запомни: любовница Лутвинне носит волшебное платье, которое всех вас заставляет видеть в ней красавицу…
Гэрхем наклонился над поверженным врагом и быстрым движением перерезал ему горло.
Гэрхем совсем другими глазами стал смотреть на возлюбленную Лутвинне. Прежде она представлялась ему недосягаемой и прекрасной, под стать своему господину: женщина с медовыми глазами, изливающими свет и тепло. Но после ядовитых признаний тролля все переменилось.
Лутвинне въехал в ворота замка, и женщина бросилась к нему навстречу, а все смотрели, как она бежит, раскинув руки, и как волосы развеваются у нее за спиной, и как мелькают из-под подола ее маленькие ножки в шнурованных сапожках. Эти тонкие кожаные шнурочки — они каждый сапожок превращали в подобие кокетливого корсета…
Лутвинне наклонился в седле, поцеловал свою любовницу. Она остановилась, неловко запрокинув голову. Счастье встречи сделало Ингильвар еще прекраснее, когда она обхватила руками Лутвинне за шею и прижалась щекой к его плечу.
А Гэрхем смотрел на них холодными глазами, ревниво и с некоей тайной мыслью.
Рано утром, когда Лутвинне еще спал в своих покоях, Ингильвар ходила по стене замка, приветливо здороваясь с часовыми. Она давала им отхлебнуть пива из кувшина и совала в руки пирожки: все это, пользуясь своей давней дружбой со старшим поваром, она утащила загодя из кухни. И они улыбались ей в ответ — вовсе не ради пива и пирожков, но ради прекрасного утра и сияющих глаз красивой, влюбленной женщины.
Она не всех помнила по именам, но даже и для тех, кто оставался для нее безымянным, находила ласковое слово и веселую улыбку. Она смеялась любой глупости, была бы та сказана от сердечной доброты. И солдаты целовали ее в щеку, как сестру, или брали за руку, словно желали познакомиться и завязать роман, или
А Гэрхем сказал ей:
— Твой любовник спит, Ингильвар?
— Да, господин Лутвинне еще не проснулся, — ответила она. Его неприветливые слова не сумели сразу прогнать ее радость, поэтому она продолжала улыбаться.
И как не улыбнуться, если вспоминать спящего Лутвинне?
Гэрхем прибавил, кривя губы:
— Тем лучше, Ингильвар, что любовник твой спит и не знает о том, как хорошо ты проводишь время с солдатами.
— Эти люди — братья мои, — ответила Ингильвар. — Я пришла пожелать им доброго дня и принесла для них угощение.
— А какое угощение ты припасла для меня?
— Такое же, как для остальных, — ответила Ингильвар. — Или тебя это не устраивает? Но у меня ничего больше нет, поверь мне.
— Ничего? — переспросил он насмешливо. — Так уж и ничего?
— За все это время я не нажила в замке богатств, кроме самого большого, которым не могу поделиться: богатства любви, — сказала Ингильвар.
— Вот этого-то мне и надобно, — сказал Гэрхем.
Радость померкла в глазах Ингильвар. Гэрхем со странным удовольствием следил за тем, как тускнеет ее взор, как умирает ее улыбка.
— Я тебя не понимаю, — проговорила она.
— Поймешь! Я ни слова не скажу Лутвинне о том, кто ты такая на самом деле, если ты будешь делать все по моему желанию, — обещал Гэрхем.
— А кто я, по-твоему, такая на самом деле? — тихо произнесла Ингильвар.
— Ты — уродливая деревенская дурочка, простушка из какого-нибудь хлева с руками, по локоть измазанными в навозе, — сказал Гэрхем. — Ты повстречалась с троллем по имени Моран, и он дал тебе заколдованное платье, с помощью которого ты отвела нам всем глаза. Ну, возрази мне, Ингильвар, если только это настоящее твое имя! Скажи мне в лицо, что я лгу или ошибаюсь!
— Я не знаю, кто наговорил тебе обо мне эти небылицы, — прошептала Ингильвар, — но он — твой и мой враг.
Гэрхем схватил ее за локти, приблизил к ее липу свое и прошипел:
— Послушай меня внимательно, жаба! Если нынче ночью ты не придешь ко мне на ложе и не дашь мне того, в чем я нуждаюсь, — клянусь моими глазами, я прилюдно обвиню тебя во лжи! О твоем сговоре с Мораном, о вашем колдовстве узнают все, и Лутвинне вынужден будет подвергнуть тебя испытанию. А когда это случится — берегись, Ингильвар! Лутвинне — эльф, а эльфы, какими бы хитрыми и лживыми они сами ни были, никогда не прощают вранья людям, из каких бы соображений ни солгал им человек.
— Что ж, — сказала Ингильвар, бледная, несчастная. — Объявляй прилюдно все, что хочешь! Выдвигай свои обвинения, глупый ты и жестокий человек. Я не стану оправдываться.
Гэрхему стыдно было потом признаваться самому себе в том, что он до последнего надеялся: вот сейчас Ингильвар образумится, вот сейчас придет к нему в комнату и будет покорна всем его желаниям… Ничего этого не произошло, хотя он всю ночь вскакивал от малейшего шороха и дверь в свою комнату оставил приоткрытой.