Новобранец
Шрифт:
Теперь Ингильвар осмелилась рассмотреть его получше. Действительно, он таким и оказался, как его расписывали: высокий, худой, с нечеловеческими глазами.
— Отчего, мой господин, — спросила опять Ингильвар, — вы носите женское имя?
— Женское? — Теперь он выглядел удивленным.
— Лутвинне — женское имя, — пояснила она.
— Нет, коль скоро его носит мужчина, — сказал Лутвинне.
Она покачала головой.
— Это неправильный ответ.
Лутвинне засмеялся. Смотреть на эту девушку ему по-прежнему не хотелось,
— Какой же ответ покажется тебе правильным?
Поразмыслив немного, она пожала плечами.
— Не знаю. Вы — ученый господин, защитник замка. Говорят, в замке много книг. Вы их читаете?
— Иногда.
— Будь я защитницей замка, я читала бы все эти книги! — горячо заявила Ингильвар. — Но все-таки для чего вам женское имя?
— Сбивать с толку оборотней.
— А это существо, — она боязливо покосилась на труп, — оно оборотень?
— Не знаю, Ине, — ответил Лутвинне. — Честное слово, понятия не имею. Оно было уродливым и, соответственно, злым. Его следовало уничтожить, пока оно не причинило вреда моим людям и моим владениям.
Ингильвар помолчала, размышляя над услышанным. Внезапно она заметила одну очень странную вещь: краска выступила на бледном лице Лутвинне, слегка тронула его скулы и сбежала на щеку. Он метнул в ее сторону взгляд и стремительно отвел глаза. «Он смутился, — поняла она. — Это из-за того, что он сказал об уродстве. Он считает меня уродливой».
— Лучше бы этот зверь разорвал меня на кусочки! — вырвалось у нее.
Лутвинне больше не скрывал своего смятения. Он быстро повернулся к ней, схватил ее за локти, встряхнул.
— Нет, — сказал он горячо. — Ты неправильно меня поняла.
Она дернулась, пытаясь вырваться.
— Правильно! Я все правильно поняла! Я так некрасива, что вы мысленно сравнили меня с этим… существом. С монстром! Иначе вы не покраснели бы. Ну что, что вы молчите? Я — уродина. Вы все время об этом думаете. Об этом все мужчины думают и все женщины. «Вот идет уродина».
— На самом деле я думал о пришельцах из серых миров, — ответил Лутвинне, постепенно обретая спокойствие.
Он выпустил ее руки и отвернулся.
— Они приходят в мою землю все чаще, — заговорил он ровным тоном. — Солдаты из замка и я сам то и дело натыкаемся на них.
— Впервые слышу о каких-то монстрах, — заявила Ингильвар.
— Ты далее увидела монстра, — возразил Лутвинне. — И можешь мне поверить, это лишь один из многих. Мы успеваем их уничтожать прежде, чем они добираются до людей.
— Этим и занимаются защитники? — спросила Ингильвар, постепенно смягчаясь.
— Иногда. А случается, у нас появляются и другие заботы. Но какие-нибудь заботы есть всегда. — Он придвинулся ближе к ней и теперь коснулся ее плеча вполне дружески. — Ты не должна на меня обижаться, Ине. Когда я сказал о том, что уродливое существо — непременно злое, я имел в виду… — Он вздохнул, подбирая
Он протянул руку, чтобы погладить ее по голове.
Ингильвар вскочила. Волосы ее растрепались, глаза засверкали от слез.
— Вот вы и сказали то, что думаете на самом деле! Про меня все так думают: жуткая уродина, хоть и добренькая… Не нужно мне этого!
Она бросилась бежать прочь с поляны и на бегу уже выкрикнула:
— Не нужно было меня спасать!
Лутвинне растерянно проводил ее глазами. Девушка давно уже скрылась из виду, а он все смотрел на то место, где она сидела: трава была примята, и завтрак остался разбросанным возле смятого платка. Затем Лутвинне перевел взгляд на труп зверя.
— Я вовсе не тебя спасал, — пробормотал он. — Не тебя одну, во всяком случае.
Он встал на колени и принялся разрезать ножом дерн. Нужно было выкопать яму и зарыть в нее тело зверя, чтобы на него не наткнулись другие. Лутвинне исполнял свой долг защитника добросовестно: он оберегал людей не только от опасностей, но и от страха.
Когда Ингильвар возвратилась домой без корзины и ягод, мать встретила ее молчаливым укором в глазах. Ингильвар не позволила той высказать ни слова упрека и заговорила первая:
— Да, я потеряла корзину. Если хочешь, я потом за ней вернусь. Но вообще-то я не хочу больше жить здесь, с тобой и братом. Я вообще не собираюсь оставаться в деревне всем на посмешище.
Мать поджала губы. Сейчас начнется. Семнадцать лет девица молчала, только думала о чем-то. Известно, какие у девицы думы. Головка-то пустенькая, там только одна мыслишка помещается. Катается, как шарик в пустой коробке, то в один уголок закатится, то в другой.
— Замуж меня никто не возьмет, потому что я… сама знаешь, какая, — храбро продолжала Ингильвар. — К брату в приживалки напрашиваться, жене его прислуживать, когда он женится, с детьми его сидеть, когда дети пойдут? Не очень-то мне такое по душе.
— Ингильвар, — тяжко уронила мать, в который раз уже ощущая, как имя дочери горечью ложится ей на язык. — Да. Ингильвар. Будь оно все проклято.
Она скрестила руки на груди и уставилась на дочь так, словно готова была принять от нее даже смертельный удар.
— Люди в лицо мне смеются, мама! Я больше не могу так.
— Говори, что надумала, или ступай в лес за корзиной, — отозвалась мать.
— Я пойду в замок, — сказала Ингильвар. — Наймусь служанкой. Буду обстирывать гарнизонных солдат, штопать их штаны, подавать им кашу и пиво, когда попросят.