Новеллы
Шрифт:
И снова, уже в который раз, ударил в колокол старый Филиппович, и люди на плотине еще больше разволновались, даже как будто помутились рассудком, потому что стали спрашивать друг друга, где это горит?
На что религиозный по происхождению мужик, вчерашний парторг, а ныне церковный староста Петр Мытарь только за голову схватился, воистину страдая в глубинах души за чужие грехи:
— Да как же мы, люди добрые, в такой день, в Святое воскресенье, забыли и о церкви, и о службе Господней?!
И надо ж было, чтобы именно в
— Понятых, понятых надо, двоих или троих! — взмолился Игнат Карпович и осекся, прикипев взглядом к черному “Форду”, который бесшумно спускался с горы от Мамаевки по размытой дождями улице. Все тоже узнали машину арендатора. За арендатором, как привязанный, сползал на плотину белый микроавтобус с надписью “Санэпидветбаклаборатория”.
Автомобиль арендатора остановился метрах в ста от толпы, возле милиции, темное стекло опустилось, и к нему склонились ребята с резиновыми дубинками.
Недобрая волна всколыхнула люд честной на плотине:
— Х-х-хо-оз-з-зяин… к людям даже не выйдет… А зачем?.. Мы же господа…
Действительно, арендатор так и не вышел из машины. Зато вышли люди в белых халатах из “Санэпидветбаклаборатории” и, не поздоровавшись, стали делать замеры, набирать в колбы воду, вылавливать из Озера сачками всплывшую брюхом рыбу.
— Понятых, понятых! — снова засуетился сельский председатель.
А один из милиции, тот, который старший, постукивая себя дубинкой по ладони, подошел к неприветливому, словно чужеземному, народу на плотине. На этот раз милиционер был серьезный и грозно спросил:
— Так что, есть свидетели преступления? Нет? Плохо. Признавайтесь сами, потому что хуже будет всем — дело уголовное…
На плотине воцарилась мертвая тишина. Народ уже не знал, в чем сознаваться: в том, что рыбу отравил или что Овечью Бабу утопил? У завклубом на полставки Любаши Васильевны, которой показалось, будто милиция как-то не так смотрит на нее, у первой сдали нервы:
— А при чем здесь я? Возле озера не живу, рыбу по ночам не ловлю, на аренду не зарюсь, форель не думаю разводить, кафе строить тоже — так что, как говорят у нас в Германии, ауфидерзейн!
— Ты на кого, сучка, намекаешь? — преградила ей путь гастарбайтерша Юлька. — Не поняла. Так, если я кафе строить собираюсь, то это что — я Озеро отравила?
— Уйди с дороги… проститутка!
— Ги-ги… Баба Люба, чья бы мычала, а ваша бы молчала!
И пока достойные дамы выясняли: ху из ху? — подлый намек Любаши Васильевны дошел и до обкуренного с утра Алешки Моджахеда, сети которого не раз и не два потрошили арендаторские сторожа.
— Ты что на честных людей прешь? — выпятил
— А кто кричал позавчера возле клуба, маковой соломкой объевшись: “Озеро на хрен взорву! Жить, сволочь крутая, герою не дают! За что я в Афгане воевал, жизнью рисковал?” — Кто?! — отбивалась на два фронта Любаша.
Алешка готов был убить подлую завклубом за вранье, потому что ему, как может быть никому на плотине, больше всех было жалко такого убытка. Теперь, получается, загнулся его бартер с бабульками навеки. И теперь ему век мака не видать… А тут еще эта выдра клубная, змея подколодная Любаша!
— Да опомнитесь, люди, — вьюном ходил в толпе и шипел на каждого Петр Мытарь, — не наговаривайте на себя. Тут и без вас такое творится, такое творится… Мало их, бандюг, через наше село стало ездить… вот в таких вот черных гробах… разве что не стреляют пока… Неизвестно еще, что за человек этот арендатор. Из какой группировки бандитской… может, не поделили что-то между собой, подсыпали яду, а ты отвечай…
Упоминание о группировке повернуло головы всех в сторону простреленного Холеры.
— Ну, вы даете! — тот скрипнул зубами так, что народ откатился от него, как волна в Черном море.
— Никто никого до начала следствия не обвиняет, — успокоила страсти милиция, — но просим, если кто-то что-то знает, — пусть честно расскажет…
Из белого микроавтобуса опять выскочило несколько человек, позвали милицию, стали что-то говорить.
— Понятых, понятых! — снова крикнул председатель, — едем на склад ядохимикатов!
— Вы что, господин председатель, сбрендили, что ли? — удивился притихший было дед Мисник. — К какому складу?! У того склада уже лет пять как двери нет — у Юрки Клеца она в сарае навешена.
— Молчите! — зашипел председатель. — Тут же… милиция! У вас что, глаз нет? — и побежал без понятых впереди милицейского “воронка”, показывая дорогу на склад. За ним двинулась и “Санэпидветбаклаборатория”. Остался на плотине темнеть, как черный гроб, “Форд” арендатора. Но до него общественности дела не было. Разделившись, как в Гражданскую, на два лагеря, народ бурлил. Из первого лагеря кричала Юркина мать Лида:
— Ты, дед, на себя посмотри! Все видели, как ты бочку яда домой катил — колорадского жука травить… Знаем мы твоих жуков! Ты такой гад, что и человека не пожалеешь, не то что рыбы!
— Ах, ты стерва бесстыжая! Сама со своими головорезами колхоз разворовала, а на меня спихиваешь? — озверел дед Мисник и кинулся на Лиду с клюкой. Но ее заслонили многочисленные сыновья.
— Ты, дед, не очень-то палкой размахивай, потому что милиции свидетели нужны. А мы тоже кое-что видели… — Наперебой загалдели обозленные Лидкины головорезы. — Что, говоришь? А то, как ты ведра в озере вчера мыл! Или, скажешь, у тебя во дворе колодца нет, тебе надо аж на Озеро за водой бегать? Вот и кума наша Юлька свидетель…