Новеллы

Тарасюк Галина Тимофіївна

— Деточка моя золотая, — удивилась Овечья Баба словам молодого Дурынды. — Разве ж я всех проклинаю? Разве ж я что против добрых людей говорю? Я ж только ирода того проклятого кляну, что наделал столько горя и сраму нашему селу на весь свет, чтоб ему дорожки не найти при ясном солнышке и детей родных, чтоб ему…

— Да замолчи, баба! — Неожиданно взбеленилась внучка Надези, которая вернулась из Германии, и поговаривали, что с большими деньгами, потому что вроде бы нашла того бауера, который “сделал” ее бабушке ее маму, и тот откупился от своих неожиданных родственниц. И село этому верило, хорошо зная языкастую Надезю и ее рыжую “безотцовщину”.

А деньги были, видно, немалые, потому что Юлька носилась по районному начальству, выбивая разрешение построить у себя в огороде, над самым Озером, кафе. Другое дело, кто в то кафе пойдет, разве что вольные казаки Моджахед и Холера… Но Юлька на это не обращала внимания, бегала и стыдила тупую деревенщину Европой. В Европе, дескать, никто в воскресенье не жарит-не парит, все дружно идут в кафе и там сидят целый день, попивая кофе и пиво. Сельские молодухи от смеха аж за бока хватались, представляя себе, как это они, хозяйки, да при мужьях, будут сидеть в том кафе и ждать, пока им безмужние одиночки кофе поднесут…

Но в данный момент Юлька была со всеми заодно: как бы Овечьей Бабе рот заткнуть.

— И ваще: — хенде хох и дранг на хауз! А то завелась тут: а чтоб тебе, а чтоб мне… — поддержал Юльку дед Мисник. — Причитает, как за своим добром. А тебе какое дело, кочерга старая? Это что — твои овцы утопли?.. Вылезла на люди раз в жизни и орет, как чокнутая!

— А если не мое, то что… можно так вот?! — растерялась Овечья Баба. — А чего это ты, мужик, кричишь на меня, да еще не по-нашему? Сам ты и хенде и хох! И не кричи на меня, потому что не тебя проклинаю и не тебя, девочка, а того Понтия Пилата злодея, который уничтожил такое добро, чтоб ему до Рождества не дожить, окаянному, из-за него теперь людям рыбки не видать, чтоб она ему костью поперек горла стала, чтоб…

— Ой, не выдержу! — всплеснула руками Екатерина Стрехова, дом которой виднелся напротив на высоком берегу Озера — Видать ты, баба, у себя под лесом одичала совсем, потому что не знаешь, что озеро уже давно не колхозное, что у него хозяин есть. Арендатор. А он — не колхоз, чтоб задарма старым бабам рыбу раздавать. Так что не убивайся так!

— Зато Алешка раздает. По домам носит. За самогонку. И ни милиции порядочные хозяйки не боятся, ни закона, ни Бога, — выплеснула в толпу ехидный смешок Сянька-сплетница, но глуховатая Овечья Баба не расслышала, продолжая свое:

— А мне, сыночек, той рыбы и даром не надо, своей полная ямка. Но горе для меня большое, что такое перед смертью довелось увидеть в своем селе, страшное убийство, которое и враг лютый не посмел бы сотворить. А это преступление же свой совершил, чтоб его святая земля не приняла. Такие убытки доброму человеку, этому “гарандиру” нанес!

— Можно подумать, вы знаете, кто добрый, кто не добрый… Сидите в этой деревне, как… жабы в болоте, жизни не видите… — фыркнула Юлька и снова зашпрехала в свой телефон, нервно поглядывая на односельчан.

— Я — не так, как ты, но мир повидала — пешком всю Расею прошла, когда с Сахалина возвращалась. И в Германии побывала, только не с твоей бабой. И людей добрых повидала. Но на этой плотине таких нет, — распоясалась на сдачу обнаглевшая Овечья Баба, о которой до сегодняшнего дня вообще не вспоминали. — Здесь стоят все те, кто десять лет, люди добрые, аж целую Независимость нашу ходили возле вонючей лужи — и пальцем не пошевелили. Только кидали сюда, кто что хотел, даже дохлятину. До такого преступления дошли! А это дите человеческое

и плотину подсыпало, и бетоном залило, и озеро вычистило, и рыбки напустило… Веселится, бывало, рыбка против солнышка, поплескивает-играет, как по синему Дунаю.

Теперь уже не выдержала критики и первая любительница выпить-погулять завклубом на полставки Любаша Васильевна:

— А ты, бабушка, случайно, не националистка или, может, бандеровка, что про независимость заговорила?

— Баба — партизанка, до сих пор в свом лесу под откос поезда пускает, — отомстил старухе молодой “предприниматель-реформатор” Дурында.

— И чего это ты, баба, всегда в курсе дела, — продолжала Любаша, — когда у тебя ни радио нет, ни телевизора и ты годами со своими овцами из леса не вылезаешь?

— Сорока на хвосте принесла, — беззлобно огрызнулась та, вглядываясь в серебристую даль озера. — А что это там за бревно под вербами темнеет?

— Это, бабка, сомище такой, а не бревно, — пробормотал удрученный масштабами трагедии, видавший виды Моджахед… Да замолчите вы, бога ради, а не то я сам вас утоплю.

— Йой, мамочки! — опять заголосила, как в лесу, Овечья Баба, тыча палкой перед собой, будто отбиваясь от врага. — И этот душегуб туда же! Вам бы только топить, убивать, топтать… Люди добрые, что с вами творится? Как же вы могли такое добро уничтожить? Что же вы за люди такие, что же вы за ироды?! Как эта плотина не провалится под вами, как земля не расступится?! Что же это вы делаете, будто завтра конец света? Будто не вашим детям здесь жить, эту воду пить… Да вы хуже врага лютого!

Толпа ахнула, охнула, все поняла и с криком: “Топите бабу!” — сплошной грозной стеной двинулась на Овечью Тодосю. И чем теснее односельчане окружали бабу, тем яростней горели их глаза в желании избавиться от голосистого непрошеного обличителя. Напрасно пугал людей смертным грехом бывший парторг, а ныне церковный староста Петр Мытарь — все будто оглохли. Сжимали старуху монолитным стальным кольцом, готовые разорвать. Церковный староста, как и его дед, тоже Петр Мытарь, в двадцатые, понял революционную ситуацию и отступил от принципов христианской морали, убравшись от греха подальше.

Трудно сказать, утопили бы Овечью Бабу односельчане в самое Святое воскресенье или только напугали бы, но тут с оглушительным шумом и карканьем сорвались в небо с прибрежных верб черной тучей вороны и закружили, как тайфун, над Озером, плотиной и людьми. И так страшно, агрессивно и низко, что люди на плотине испугались не на шутку. Оставив бабу, они сбились в кучу, отбиваясь руками от острых вороньих клювов и когтей. Обезумевшие вороны, неожиданно проявившие людям интерес, так же неожиданно и потеряли его. Развернулись, словно кто-то над селом махнул исполинским черным покрывалом, и улетели на пашню.

Овечья Баба тоже пропала, будто ее и не было, то ли вороны забрали, то ли сама полетела с ними к своему лесу. Испуганный и уже малость охладевший народ на плотине не знал, что и думать: то следил за вороньей стаей, то блуждал глазами по озеру, холодея от мысли, что сгоряча затолкал между уснувшей рыбой ненавистную обличительницу.

— А куда баба могла деться? — громче всех спросила Клецова Лида, которая имела в селе больше всех мужиков и еще больше детей. И все устремили взоры на Озеро, рыба в котором, пригревшись на солнце, начинала шевелиться, как живая, а может, то Овечья Баба носилась по дну и никак не могла найти в густой рыбе, будто в толще льда, окошко проруби?