Новеллы
Шрифт:
Мадам на какое-то мгновение погрузилась в далекий шум былой славы, поправляя облачко белых кружев на груди. Но, спохватившись, что время идет, ускорила торжественный ритуал облачения. На длинную и узкую (чтобы выглядеть стройнее) черную юбку набросила приталенный жакет цвета бордо, надела мягкие лайковые перчатки и в тон им туфли и только потом осторожно, будто хрустальную, примостила на рыжих пышных волосах ценнейшую деталь своего туалета, свою гордость — удивительную, тонкого велюра шляпку, на широчайших полях которой уместился целый букет невиданных цветов и перьев райских птиц.
Чудесно! Теперь (пока все спят и не торчит за плечами надоедливый Ганс со своей инфлюэнцей) можно и прогуляться, конечно, прихватив
Ночной дождь набросал на мокрые аллеи охапки разноцветной листвы, и она осторожно ступала, как по мягкому персидскому ковру, рассматривая хитросплетение узоров, гармонию цветовой гаммы, угадывая, с какого дерева какой листочек. Этот парк, как и здания, когда-то принадлежали богатому немецкому барону. Саженцы для парка привозили из лучших ботанических садов Европы, Азии и даже Америки. К сожалению, те чудесные тюльпановые деревья, те магнолии и сакуры давно усохли, оставшись розовым туманом в ее воспоминаниях о детстве. Парк, или, как когда-то говорили, огород, постарел, исчезли последние экземпляры ценных реликтовых пород, остались только дряхлые дубы, липы, тополя, сосны да белокорые буки. И в этом тоже был свой шарм — их могучие стволы и развесистые кроны создавали иллюзию девственного леса. И она любила этот лес, эти дома, которые берегли воспоминание о прошлых временах доблести и чести, когда мужчины еще были рыцарями, а женщины — нежными розами их мечты и любви.
Тяжелые капли, срываясь с веток, глухо стучали по крыше зонта, невесомая листва свободно кружила, опадая золотисто-бордовыми бабочками на блестящий от дождя асфальт.
Минуя будку со святым Петром — так она звала сторожа у ворот, — Мадам замедлила шаги, размышляя, как прошмыгнуть в калитку незамеченной. Но сторож спал, по-птичьему запрокинув голову, и она выплыла за ворота почти невидимая в осеннем утреннем тумане.
Одинокие в это субботнее дождливое утро прохожие узнавали ее, и от этого Мадам было и радостно и грустно, и еще больше не хотелось покидать этот замечательной город, который она любила всей душой, и он отвечал ей взаимностью.
Из-за угла старого как мир дома с выбитыми стеклами, который виднелся между детской поликлиникой и новой церковью Покрова Пресвятой Богородицы, появилась необъятная, похожая на копну сена фигура, в которой Мадам узнала старьевщицу Параню. “Ох, эти вечные обездоленные, вечно нуждающиеся, как утолить их горести?!” — подумала. Но, заметив, что Параня дернулась в ее сторону, Мадам замахала руками, давая понять, что сейчас ей недосуг, но в другой раз она сделает все, чего Параня пожелает. Удивленная Параня застыла на месте, а Мадам поспешила через проспект Независимости к двери, над которой красовалась вывеска салона красоты “Фантазия” и за которой всегда, даже в такое пасмурное осеннее утро, ее ждали с радостью.
— Ой, девки, кто к нам идет! — первой заметила Мадам мужской мастер Нина Львовна. — Ой, что сейчас будет! Что сейчас будет! МХАТ и Голливуд! Только никто — ни-ни! И не хихикать. — Мадам этого не любит. Только слушать. Молчать и слушать! Скорее, скорее, стул…Так! А теперь все! Замолчали! Тихо. Цыц.
В салоне все разом засуетились, забегали, загремели стульями, охая и ахая, потом умолкли и сосредоточились на головах клиентов. В глубокой, непривычной для подобного заведения тишине было слышно только щелканье ножниц и шуршание волос, спадающих на клеенчатые фартуки.
Скрипнула дверь, из коридора донесся стук каблучков, и в квадрате дверей, как в старинной, потрескавшейся багетной раме, нарисовался экстравагантный портрет Мадам. В черной шляпке с охапкой цветов на широченных полях она была похожа на гриб на тонкой ножке с прилипшей к шляпке опавшей листвой. Чтобы не расхохотаться, парикмахерши округлили глаза от мнимого восторга, заохали и заахали, засыпая
На шум из офиса выглянула сердитая директриса и хозяйка “Фантазии” Гильда Шульц, но, увидев Мадам, расцвела радушной улыбкой:
— Иезус Мария, кого я вижу! Какие люди! Вас так долго не было, что я уж думала, не дай бог вы обиделись или нашли себе других мастеров, хотя вряд ли в городе есть лучше, чем в нашей “Фантазии”. Но почему вы до сих пор стоите? Девушки!
Со всех сторон со стульями в руках бросились к Мадам женские и мужские мастера, визажисты и маникюрши и стали наперебой приглашать:
— Присаживайтесь, пани-мадам, да присаживайтесь же, пани-мадам!
— Ах, дамы, какие вы… пардон, смешные… Сколько я учила вас: надо говорить: или пани, или мадам, ведь это одно и то же. А так ведь — масло масляное. Вы же культурные люди…
Снисходительно улыбаясь, Мадам грациозно (как ей казалось) опустилась на краешек стула, ровно настолько, чтобы локоть левой руки лег непринужденно на спинку, а кисть артистически свисала, и закинула ногу за ногу. Это был сигнал: сигарету! И весь персонал, забыв о клиентах, бросился предлагать каждая свои и высекать пламя зажигалками. Мадам выбрала “Marlboro”, прикурила и, сладко затянувшись дымком, решительно возразила:
— Нет, так не годится. Сначала вы рассказывайте о своих новостях. А потом — я. Согласны?
— Разумеется, разумеется, — льстиво защебетали парикмахерши-визажисты-массажисты. — Вот у Нины Львовны третий внук родился. Пять двести. Великан. Дочери кесарево делали… У Милены дочка в Германию уехала, нянькой. Карина замуж собирается. А Гриша — в Израиль…
— Только не туда, — возразила Мадам, — там стреляют. В Штаты тоже не стоит — там много денег и мало культуры. В Германию? Когда-то там были Бах, Бетховен, Вебер, Вагнер. Теперь — одни “фольксвагены” и турки… В Италию? Не знаю, не знаю… Они все там слишком темпераментные и болтливые. Трещат, как сороки. Тяжело сосредоточиться в такой, пардон, трескотне на прекрасном, то есть — памятниках архитектуры, не говоря уже о картинах больших мастеров Возрождения… Но музыка… Пуччини, Верди… Там поют даже камни… даже лестницы… Ах, “Ла Скала”… Они кричали мне: “Саломея! Санта Саломея!” Но что вам до этого? — спохватилась Мадам. — Вы не извлечете из нее пользу. Так что, дамы, если уж ехать, то только в Швейцарию, богатую, как теперь говорят, толерантную Швейцарию, а еще лучше в Австрию… старую добрую Австрию. Как когда-то мы с Фердинандом…
— С Фердинандом?! — удивилась Гильда Шульц. — Но, Мадам, — кто это? Кажется, мужа Мадам звали несколько иначе? Кажется, адмирал Касса… Кара…
— Адмирал Косоворотов, — печально поправила Мадам, опустив глаза. — О да, тогда он был моим любимым, дорогим мужем. Но разве дамы не слышали о той страшной трагедии в холодном Северном океане? О той ужасной катастрофе, которая забрала жизни сотен молодых здоровых мужчин?! Как у каждого высшего командира, у моего мужа, безусловно, была возможность спастись. Но он этого не сделал, как настоящий офицер, как человек долга и чести, как, наконец, капитан корабля. Те, кому посчастливилось спастись на лодках, видели, как он медленно, вместе с кораблем, опускался в свинцовые волны жестокого моря. При этом ни один мускул не дрогнул на его обветренном лице… — Горло Мадам, казалось, перехватил спазм, но уже через минуту она продолжала: — Я тяжело пережила эту непоправимую утрату. Навсегда оставила Санкт-Петербург и театр, поселилась на берегу Ледовитого океана в простой хижине рыбаков и все глаза проглядела, все ждала, как верная Пенелопа, своего Одиссея. Но он так и не вернулся…