Новеллы
Шрифт:
— Бабушка, у нас теленок околел, а у дяди Николая — гуси, — снова раздались детские голоса, но на этот раз уже с низкого берега.
Толпа заволновалась еще сильнее:
— Что делать?.. Мы так повымираем сами… Спустить воду!.. Открывай заслонки!..
— Назад! Стоять на месте! Стрелять буду!
— Стреляй! Нам все равно помирать! — неожиданно для всех выступил грудью вперед, как комсомолец на старой картине, казалось бы,
— Назад!
— Вперед! Только не глотайте воду!
Но предостережение прозвучало слишком поздно: Алешка мгновенно посинел и перевернулся пузом кверху, как рыба… На плотине стало тихо. Все, будто контуженные, смотрели на несчастного Моджахеда, который покачивался среди потускневшего от солнца рыбьего серебра. И не слышали, и не видели, как неистово, будто ледокол льды, киллер Холера разбивал грудью потухший пласт рыбы. Верхний пласт рыбы уже хорошенько нагрелся, припух и пах мертвечиной. Но Валера греб и греб, стараясь как можно быстрее добраться до заслонок, потому что его кожа начинала в воде гореть, как в огне. Был злой и решительный, как и той ночью, когда высыпал в Озеро мешок дуста, чтоб мать вместе с колорадским жуком не травила картошку: привык на новой работе к экологически чистым продуктам.
Наконец он ухватился за “быка” — скользкую деревянную опору, поднял заслонки, дивясь своей нежданной богатырской силе. Вода, чуть не подхватив киллера, ринулась через ров, а с ней с ревом вырвалась на свободу и мертвая рыба.
Среди мелкого серебра карасиков, красноперок и плотвы плыли бревнами старые двухметровые щуки, сомы и карпы; длиннющие, как анаконды, вьюны, мордастые толстолобики и здоровенные, как тазики, черепахи… Валера ошеломленно провожал их глазами — он не предполагал, что такое водилось в его Озере… Это же мясо, как из кабана… Но сожаление пропадало, как только он вспоминал — чье все это… Мимо него плыли в бездну чужие деньги, большие деньги, ничьи уже деньги, и от этого становилось приятно, и уже не мучила совесть. Простреленная душа бедного киллера торжествовала: так опротивела ей за короткую жизнь чужая крутизна, эти, блин, распухшие от “зелени” дебилы, эти, блин, уроды, ради которых он рисковал своей молодой жизнью, своим драгоценным здоровьем!.. Стрелять их не перестрелять!..
И
За какие-то минуты вода вместе с рыбой ушла, оголив унылое, занесенное илом дно Озера. Стало тихо. Только милиция, как в немом кино, извлекала мокрого киллера из-под плотины, заламывала ему руки, надевала наручники и сажала. Пока что в машину. Люди стояли как неживые и смотрели то на оловянно-жирное пустынное дно Озера, усеянное мертвыми мальками, то на залитые водой долины, где поверх довольно высокой травы между ивняком плавала дохлая рыба. Ничего никому не говоря, отъехала с испуганными лаборантами “Санэпидветбаклаборатория”, а за ними — черный, как гроб, автомобиль арендатора.
— Расходитесь, — сказал председатель, — свободны… Все суды уже состоялись… — и устало направился к своему офису…
— Стоять! — опомнилась милиция. — А ловить утопленника кто будет, Пушкин? Берите крюки, багры и — на луга, может, его недалеко отнесло. И чтоб быстро, потому что стрелять будем без предупреждения.
Народ впал в отчаяние, особенно женщины, но отступать было некуда, и все разбрелись по огородам, высматривая между густых верб пиджак Моджахеда, а заодно и Овечью Бабу. Слава богу, бабы не было, а Моджахед отплыл недалеко, к своему участку, видно, еще живой был… В воду за ним полезли Игнат Карпович, Петр Мытарь и Юрка Клец.
Посиневшего Моджахеда, немного потормошив, положили животом кверху в кузов “воронка” (на всякий случай, может, по дороге в морг оживет — не в таких бывал переплетах), там уже сидел в наручниках, с красными кровоподтеками полуживой киллер Валерка, и милиция отъехала.
У церкви в который раз ударил в колокол старый Филиппович, напоминая о Святом воскресенье и службе Господней. Но людям было не до Бога.