Ноги из глины
Шрифт:
– Пончику-то? Нет, конечно!
– Вот и правильно. Он не заслуживает доверия, и мы ему не доверяем. Так что все сходится. Но я видел, как он выходил лошадь, про которую все говорили, что ей место на живодерне. Коновалы работают на результат, Фред.
С этим трудно было спорить. Когда человеческий лекарь видит, что его пациент скончался, не выдержав бесконечных банок и кровопусканий, он всегда может сказать: «Что поделать, на все воля божья, тридцать долларов, пожалуйста», – и спокойно уйти. Это потому что люди формально ничего не стоят. А вот хорошая скаковая лошадь может стоить двадцать тысяч долларов. Врач,
– Никто не знает, где капитан Моркоу и Ангва, – сказал Колон. – У них выходной. И Шнобби тоже нигде не видно.
– Ну хоть что-то хорошее…
– Дзынь-дзынь, дон-дон, – произнес голос в кармане у Ваймса.
Он вынул органайзер и поднял крышку.
– Да?
– Э-э-э… полдень. Ланч с леди Сибиллой.
Бес вгляделся в их лица.
– Гм… я же ничего такого не сказал, правда? – спросил он.
Шельма Задранец вытер пот со лба.
– Командор Ваймс прав. Это может быть мышьяк, – сказал он. – Все признаки налицо. Сами посмотрите, какого он цвета.
– Та еще пакость, – заметил Джимми Пончик. – Он не жевал свою подстилку?
– Все простыни нетронуты, так что, думаю, ответ отрицательный.
– А как он мочится?
– Эм-м. Думаю, так же, как и всегда.
Пончик цыкнул зубом. Зубы у него были исключительные. Все, кто с ним знакомился, замечали их почти сразу. Они были цвета немытого чайника.
– Поводите его по кругу с отпущенными поводьями, – сказал он.
Патриций открыл глаза.
– Вы, получается, врач? – спросил он.
Джимми Пончик с сомнением на него покосился. Он не привык к тому, чтобы его пациенты разговаривали.
– Ну, вообще-то да… Я многих на ноги поставил.
– Нет уж, спасибо, я сам встану, – сказал патриций. Он попытался подняться и снова откинулся на постель.
– Я ему смешаю микстуру, – сказал Джимми Пончик и отошел подальше. – Дважды в день берите его за нос и заливайте лекарство ему в глотку, ладно? И никакого овса.
Он поспешил за дверь, оставив Шельму наедине с патрицием.
Шельма Задранец обвел взглядом комнату. Ваймс не оставил ему особых инструкций. Он просто сказал: «Я уверен, что это не дегустаторы. Они же знают, что им могут приказать съесть целую тарелку. Но я все равно отправил Детрита с ними потолковать. Найди ответ на вопрос „как“, договорились? А с вопросом „кто“ я сам разберусь».
Если яд попал внутрь не с пищей и не с водой, какие еще оставались варианты? Можно нанести яд на подушку, чтобы жертва его вдохнула, или накапать яду ей в ухо, пока она спит. Можно устроить так, чтобы жертва потрогала отравленную поверхность. Еще это мог быть незаметный укол… Или укус насекомого…
Патриций поворочался в постели и обратил взгляд своих красных слезящихся глаз на Шельму:
– Скажи-ка мне, ты стражник?
– Э-э-э… я только заступил на службу, сэр.
– Если не ошибаюсь, у тебя гномье происхождение.
Шельма не стал отвечать. Отрицать это не было смысла. Когда ты гном, это каким-то непостижимым образом можно определить с первого взгляда.
– Мышьяк – очень распространенный яд, – сказал патриций. – Его повсеместно используют
Патриций говорил в полудреме, заплетающимся языком.
– Разве это не так, юный Витинари? Так и есть, сэр. Все верно. Но в таком случае куда нам его поместить – зная, что все будут его искать? Туда, куда посмотрят в последнюю очередь, сэр. Неверно. Это глупо. Надо поместить его туда, куда вообще никто не посмотрит…
Голос перетек в бормотание.
Можно нанести яд на простыни, подумал Шельма. Или даже на одежду. Чтобы он медленно впитался в кожу…
Шельма забарабанил в дверь. Стражник открыл.
– Принеси новую кровать.
– Что?
– Другую кровать. Откуда угодно. И свежее постельное белье.
Он посмотрел под ноги. Коврик на полу был совсем маленький. И все же в спальне, где зачастую ходят босиком…
– А еще заберите этот ковер и замените новым.
Что еще?..
Вошел Детрит, кивнул Шельме и внимательно оглядел комнату. Наконец он взял под мышку видавший виды табурет.
– Ентот сойдет, – сказал он. – Если что, приделаю ему спинку.
– Что? – спросил Шельма.
– Тот врач, Пончик, сказал принести ему образец стула пациента, – ответил Детрит и вышел.
Шельма открыл было рот, чтобы окликнуть его, но потом пожал плечами. Чем меньше мебели, тем лучше…
Ну и все, пожалуй. Не отдирать же обои со стен.
Сэм Ваймс смотрел в окно.
Витинари не окружал себя телохранителями. У него, как и у многих, были дегустаторы – и на этом все. Конечно, Витинари и здесь ухитрился провернуть один из своих фирменных трюков: со всеми дегустаторами хорошо обращались, всем платили достойное жалованье, и все они были сыновьями шеф-повара. Но в первую очередь его защищало то, что всем без исключения он был полезнее живым, чем мертвым. Крупные влиятельные гильдии не любили Витинари, но предпочитали видеть в Продолговатом кабинете именно его, а не кого-нибудь из конкурентов. К тому же Витинари воплощал собой стабильность. Это была холодная и бездушная стабильность, но гений патриция, среди прочего, состоял в том, что он осознал: именно стабильности люди желают больше всего на свете.
Он как-то раз сказал Ваймсу, стоя в этой самой комнате у этого самого окна: «Они думают, что хотят равенства и справедливости, но чего они на самом деле жаждут, о чем мечтают в глубине души? Чтобы вещи шли своим чередом и завтра было таким же, как сегодня».
Ваймс отвернулся от окна.
– Что мне теперь делать, Фред?
– Не знаю, сэр.
Ваймс уселся в кресло Витинари.
– Ты помнишь предыдущих патрициев?
– Старого лорда Капканса? И того, что был перед ним, лорда Ветруна? Как не помнить. Те еще типы. Этот хотя бы не хихикал как умалишенный и в платье не наряжался.