Ночной позор
Шрифт:
Я толкнул первую попавшуюся дверь, оказавшуюся, к счастью, незапертой, и буквально влетел в нее, поскуливая от страха. Сердце мое бешено колотилось, задыхаясь, я привалился спиной к двери, напряженно прислушиваясь..
Если я еще раз, когда-нибудь…
Впрочем, ломиться с той стороны вроде бы пока никто не собирался, смертоносные лезвия насквозь дверь тоже не пронзали, и вообще, было тихо-тихо.
Я вытер лоб и осмотрелся.
Просторный холл, каких в нашем здании десятки, если не сотни, с низкими диванчиками, журнальным
Допотопные радиоточки, пластмассовые корпуса которых своими корнями восходили ко временам освоения нашей легкой промышленностью производства электробритв «Харьков» и первых полетов в космос, транслировали самые разные станции. Иногда они передавали «Маяк», иногда — «Голос Албании», иногда — какие-то эф эм каналы, а совсем редко — даже радио «Свободная Чечня».
Традиционная пальма в кадке своими резными листьями склонялась к чьим-то ботинкам, очень хорошим, жаль только не моего размера. Ботинки стояли прямо на журнальном столике.
Из радиоточки лилась народная песня «Ой та пиду я у хлив» в исполнении, как позже признался диктор, Селидовского ансамбля народных певцов-передвижников.
Очень осторожно я отошел от двери, всякую секунду ожидая, что она распахнется и…
Лампа дневного света, почему-то очень тусклая, еле освещала центр комнаты. Через холл проходило сразу несколько коридоров, но пока последовать по какому-то из них было выше моих сил.
Я присел на диванчик. Сидеть и ждать неизвестно чего — очень скучное, противное и неинтересное занятие. Хороший, смелый и веселый человек никогда не станет тратить на него время. Сначала я вытянулся поперек диванчика, затем повернулся на бок. Сон сморил меня. Веки сомкнулись, и я провалился в убаюкивающую, теплую черноту.
…Уберите, пока он все здесь не заделал.
Мясоедов! Выбросите мусор в окно и возвращайтесь к своим непосредственным обязанностям…
Я рывком сел и протер глаза. От резкой перемены положения тела в голове на мгновение помутилось.
Диванчики исчезли, я оказался в помещении, напоминающем зал суда.
Что за…
Ага.
Да это и есть зал суда.
Длинные деревянные скамейки занимали самого разнообразного вида люди. Мне выпало сидеть в третьем ряду, то есть почти там, где разворачивались главные события.
Президиум, или как оно называется — длинная трибуна, неприступная, надежная, высилась над нами незыблемой твердыней.
Окружавшие меня люди сидели здесь, похоже, очень давно. Кто-то спал, кто-то осторожно брился в карманное зеркальце, прижимая локти к бокам, чтоб не задеть ненароком соседа. Некоторые перекусывали, развернув на коленях газету. От сидящего рядом со мной гражданина нестерпимо воняло котлетами.
С подоблачной высоты трибуны вниз сурово взирали странные люди, казалось, сросшиеся с массивными креслами.
— Мясоедов,— еще раз повторил один из них,— избавьте нас
Тут же на сцене появился и Мясоедов. Массивный седоволосый дядя с торчащими из мясистого носа волосами, крутым затылком и тремя подбородками.
Он схватил томившегося за деревянным ограждением бедолагу, буквально выдернув того из-за бортика, и потащил к окну.
— Не имеете права! — кричал подсудимый.— Я буду оспаривать!
— Какие права? Здесь тебе не Лига Наций,— почти интимно говорил Мясоедов, подавляя вялые попытки сопротивления.— Не пинайтесь, товарищ, вы мне брюки испачкаете.
Наконец виновный был выдворен в окно. Он мелькнул на фоне звездного неба и пропал, не издав при этом ни единого звука.
Тогда главный, что сидел в центре, раскрыл следующую папку, для чего потребовалось убрать с нее подстаканник.
— Виктор Андреевич Продающев! Будьте добры, выйдите на обозрение широкой общественности,— очень вежливо сказал он.
Взоры всех присутствующих дружно нацелились на обвиняемого. Тот вздрогнул, поспешно вытер рот, поднялся, оставив на скамейке недоеденный тормозок.
— Да здравствует наш суд, самый справедливый суд в мире,— объявил Мясоедов, и зрители послушно зааплодировали.
— Общественность обвиняет вас, Виктор Андреевич, в грубом нарушении законов действительности. Зачем вы перекрутили народное самосознание?
— Я на ваши выпады отвечать не намерен, товарищ народный заседатель,— ответил, улыбаясь, Продающев.— Вы не хуже меня знаете, что это все махинации начальства, направленные против моих забот о мелком служащем.
Дальнейшая беседа Продающева с судьей показалась мне совершенно лишенной смысла. Судья обвинял его в каких-то подрывах стабильности, захватах власти, нарушениях договоров и откровенной лжи.
Продающев удивительным образом игнорировал аргументы и доводы обвинителей, отвечая на все разбрызгиванием слюны и однообразными воплями про преступную власть, сговор, коррупцию и бандитизм.
Впрочем, судья не стал тратить на Продающева много времени.
Я думал, что Продающеву с его скверным характером и нежеланием идти на компромиссы одна дорога — в окно, но Мясоедов, повинуясь знаку, схватил обвиняемого за шиворот и выволок в коридор, держа так, что Продающеву приходилось следовать за ним на цыпочках.
Выглядел обвиняемый при этом очень несолидно.
Подсудимые возмущенно зашушукались.
— В четвертый раз выкручивается. Говорят, в раю за него уже подписи собирают…
— Мудила, всех вокруг пальца обвел.
— Ничего, найдется и на него…
— Да что там на него найдется! Такие всегда на плаву будут, отыщет, к кому сунуться…
— И что пообещать.
— А пострадаем мы! Опять пайки урежут…
Судья между тем уже вызывал нового подсудимого.
Отвлекшись от разбирательства, я вежливо пихнул локтем своего соседа и тихонько спросил: