Ночь с Ангелом
Шрифт:
С собой Гриша привел странного человека лет пятидесяти пяти. Человек был одет в сильно поношенный синий клубный пиджак с тусклыми «золотыми» пуговицами, в серые старенькие, но тщательно отглаженные брюки, не очень свежую рубашку с желтеньким галстуком-бабочкой, а на ногах у него были почти новенькие кроссовки фирмы «Фила». Без носков.
— Знакомься, Леха, — радостно сказал Гриша. — Это Виталий Арутюнович Бойко. Можно просто Арутюныч. Уже девять лет здесь кантуется. С Москвы.
— Из Москвы… — в тысячный раз поправил его Лешка.
— Нехай «из». А это, Арутюныч, заслуженный артист РэСэФэСэРэ Алексей Самошников.
— Как же, как же! — восторженно соврал Арутюныч и протянул Лешке руку. —
— Никакой я не «заслуженный», — смутился Лешка. — Здравствуйте.
— Леха, — зашептал Гриша, таинственно оглядываясь по сторонам, — у этого Арутюныча здесь все схвачено!.. Всякие там жокеи, наездники, тренеры, конюхи… Он здесь свой человек и с этого живет! Мы счас врезали по пивку, я угощал, у него мелких не было, так с им все здоровкались, я не знаю как! А один хмырь сказал: «Арутюныч — легенда ипподрома…» Чуешь?! Он согласился нам помогать… То есть наводить на «верняк»! Он нам будет говорить, на кого ставить. И всего за пять процентов…
Арутюныч откашлялся, выпятил свою грудку, красиво наклонил голову:
— Я, если позволите, Алексей… Виноват, как по батюшке?
— Просто — Леша.
— Я, если позволите, Лешенька, легенда не только этого ипподрома, но и московского, — скромно расширил границы своей популярности Арутюныч «с Москвы». — Меня сам Тимофеев боялся!..
Тут Гриша стал выгребать из карманов кучу разных разноцветных красивых бумажек и буклетов.
— Вот, — сказал Гриша, — это Арутюныч велел держать в руках. Тут программки сегодняшних бегов, информации про наездников, про лошадей все сказано — чего, где, когда… Всякие скаковые биографии, престижи лошадей… Короче, мы в порядке!
— Со мной, Алешенька, как за каменной стеной, — ласково заверил Арутюныч.
Знаете, Владим Владимыч, когда я это услышал, я дико перепугался за успех дела! По материалам, присланным мне Сверху, я уже все знал об ипподромных «жучках», «советчиках» и разномасштабных жуликах всех ипподромов мира. И сейчас мне было необходимо сурово оградить Лешку от малейшей попытки этого потасканного Арутюныча оказать хоть малейшее влияние на предначертанный мною ход событий!
Только я было собрался применить одно сильнодействующее средство из нашего ЭВАА — «Экстренного Волевого Ангельского Арсенала», — как вдруг совершенно неожиданно Лешка Самошников перестал трястись от волнения и заявил Арутюнычу и Грише Гаврилиди твердым, хорошо поставленным голосом:
— Никаких советов. Мы будем играть так, как этого захочу я.
Арутюныч мгновенно произвел переоценку своих услуг:
— Хорошо… Пусть не пять, пусть три процента! Для такого человека…
— Стоп! — жестко прервал его Лешка. — Сколько вы рассчитывали сегодня заработать у нас? Быстро и честно!
Так как Арутюныч уже давно отвык что-либо говорить честно, а Лешкин тон и напор не оставляли ему иного выбора, то впервые за много лет он честно ответил:
— Марок двадцать…
— Гриша, дай Виталию Арутюновичу двадцать марок и поблагодари его за желание нам помочь, — непререкаемо произнес Лешка и решительно откусил большой кусок жареной колбаски.
Потрясенный Гриша Гаврилиди безропотно вынул из бумажника двадцать марок и протянул их старому ипподромному «жучку» в бабочке и кроссовках.
— А теперь, — продолжал Лешка ледяным тоном, запивая колбаску горячим кофе, — пойди, Гриша, в кассы и поставь в первом заезде на Дженифер сто марок.
Арутюныч в ужасе схватился за голову:
— Сто марок на эту клячу?!! Что вы делаете?! Это же кошмарная профанация!!! — простонал он и, от греха подальше, постарался моментально исчезнуть.
— Сто марок, Леха… —
— Да. Пойди и поставь на Дженифер сто марок, — с металлом в голосе повторил Леша Самошников.
Я только диву давался, Владим Владимыч!.. Впервые я видел Лешку таким уверенным в себе и непреклонным. Ах, как я им гордился, как желал ему удачи, которая, может быть, вернет его домой — в Ленинград…
Сейчас я могу вам признаться, что, сочинив «завтрашнюю газету», я грубо нарушил одну из важных статей КАХа — Кодекса Ангелов-Хранителей. Это, знаете ли, что-то среднее между «Уголовным кодексом» и «Уставом внутренней службы»… Так вот, КАХ категорически запрещал Ангелам-Хранителям искусственно создавать заведомо неправедные или безнравственные ситуации даже во спасение Охраняемого! Я же своей «завтрашней газетой» заставил Лешку Самошникова отказаться от самоубийства за две минуты до его вероятной гибели, но в то же время вконец попрал запретительную статью КАХа! Я обеспечил Лешке возможность получения денег по заранее известному списку победителей завтрашних бегов, что было явно неправедным, а затем спровоцировал безнравственную дачу взятки должностному лицу. И совершенно не важно, что это «лицо» было мордой подонка и чиновного бандита, а моя мальчишеская, довольно остроумная выдумка с газетой уберегла Нашего же Общего, Опекаемого Небом Алексея Самошникова от смерти. И могла вернуть Лешку в Ленинград, домой, к родным и любимым. Ко всему тому, из чего и состоит так называемая родина… Тогда я ни о каком КАХе и не думал. Я был занят только вызволением Лешки из беды, в которую он попал по собственной дурости. Мне очень нужно было вернуть его домой! Что-то мне тогда подсказывало, что цепь семейных несчастий Самошниковых еще не размоталась до конца. Что-то им еще грозит… И хорошо было бы, чтобы Лешка к этому времени был уже дома!
Ангел замолчал.
Я вдруг увидел, как этот очень неглупый, ироничный, красивый голубоглазый здоровенный парняга так и не сумел скрыть своего волнения!
И тогда я подумал о том, какой душевной тонкостью, какой редчайшей сердечной изысканностью должен обладать очень современный молодой мужик, чтобы у него перехватывало дыхание и появлялся предательский комок в горле, когда он вспоминает свои далекие детские годы…
— Спасибо вам большое, Владим Владимыч, — тихо проговорил Ангел. — Простите меня, пожалуйста, — я невольно вторгся в ваши размышления, но они столь сильны и открыты, что не могли пройти мимо меня. И я вам очень признателен…
— Все в порядке, Ангел, — поспешил сказать я. — Так как прошел первый забег? И естественно, все последующие.
Ангел поднял соскользнувший на пол «Московский комсомолец», аккуратно положил его на столик и придавил пустым стаканом в тяжелом подстаканнике. Наверное, Ангелу нужно было время, чтобы окончательно прийти в себя.
— Я не думаю, что вам необходимы специфические ипподромные подробности. Нам с вами в них все равно не разобраться. А мы от этого будем оба чувствовать себя униженно. Это же вредно в любом возрасте… Вас устроят конечные результаты забегов? — спросил Ангел.
— Вне всякого сомнения! Лапидарно — в отчетно-телеграфном стиле.
— Тем более что этот телеграфный стиль будет тоже достаточно драматичен, — подхватил оправившийся Ангел. — Слушаете?
— Развесив уши! — заверил я Ангела.
— Итак. Дженифер, конечно же, победила и привезла в своей «качалке» геррам Самошникову и Гаврилиди одиннадцать тысяч триста восемьдесят две марки.
— С ума сойти!..
Я был в полном восторге.
Тут же за их спинами с истошным криком «А я вам что говорил?!» появился Арутюныч. На что сильно прибалдевший Гриша, как писали классики, «с прямотой римлянина» коротко сказал ему: