No Name
Шрифт:
– Где остальные?
– строго спросил генерал.
– Там!
– Тиберий показал рукой на небо.
– Патроны остались?
– спросил Казмо.
– Нет, - сказал Тиберий.
– Хорошо!
– генерал выглядел очень самоуверенно.
– Быстро на виллу, передайте Феликсу приказ: выдать еще боеприпасов. Уйдете в горы! В плен не сдаваться! Исполняйте!
Тиберий и второй парень побежали за угол двухэтажного домика, стены которого радовали взгляд ласковым розовым цветом. Бежали они медленно и видно было, как Тиберий припадает на правую ногу, а второй парень пытается поддержать его,
Генерал тем временем посмотрел по сторонам и пошел себе спокойной походкой прямо по середине улицы в сторону моего любимого кафе.
Я, наплевав на осторожность, пересек дорогу прямо за его спиной, но он не обернулся.
Тропинка вывела меня в задний дворик какого-то домика и там, увидев сарай и вход в погреб, я решил спрятаться.
Двери в сарай оказались наглухо забитыми, но зато погреб был открыт и я спустился по мокрым бетонным ступенькам вниз, аккуратно прикрыв за собой крышку. Все сразу погрузилось в полную темноту и я застыл на предпоследней ступеньке, боясь сделать следующий шаг. Но очень быстро глаза мои стали привыкать к темноте и уже через минуту или две я смог отличить самое светлое место в погребе - рядом с винными бочками из потолка торчало отверстие вентиляционной трубы, выходящей наружу, но, по-видимому, из-за того, что там, сверху, эта труба была прикрыта зонтиком-колпачком против дождя, яркий свет в погреб не проникал. Но все равно под этим отверстием темнота была более разряженной и я подошел туда, еще раз осмотрел небольшой погреб, пытаясь найти табуретку или хотя бы что-нибудь, на чем можно было сидеть, но ничего не увидел, и прислонился к бочкам, прислушиваясь к жизни наверху, в городе. Но там было тихо, или, что вполне возможно, никакие звуки просто не проникали в погреб.
Я стоял в этой тишине и сырости, и ощущал своей кожей, как холод обволакивает меня, как зябнут пальцы на ногах.
А там на город сейчас опускается вечер, и покрасневшее солнце готовится покинуть небосвод.
Я смотрел на стоявшие на полках бутыли с вином и, отвлекая свои мысли от холода, удивлялся, что даже в такой темноте стекло может порождать блеск, матовый, но заметный для глаз блеск.
Как раз, наверное, в это время на площади святого Лаврентия должен был бы звучать выбранный мною гимн города, который так и не стал вольным. Странно думать, что именно сегодня должен быть отпразднован первый День Независимости...
Все-таки это была прекрасная мечта! И вот только там, в погребе, я смог по-настоящему ее оценить. Даже обидно стало, что, наслаждаясь собственной свободой и мечтая о том, чтобы она продлилась до конца моей жизни, я практически ничего не сделал для этого. Даже проблема создания или поиска гимна была для меня довольно обременительной, а о чем-то еще я и думать не хотел: каждому свое - мне был поручен гимн, Тиберию - герб, остальным - бескровная или "кровная" революция и последующее построение свободного города-государства. Еще одна утопия окончилась приказом "Пленных не брать!"
Это была прекрасная мечта. Наверно, единственная в своем роде.
И именно за ее неудавшееся осуществление отдали свои жизни ребята, получившие из рук генерала Казмо боеприпасы, а из уст его - весь набор призывающих к подвигу слов. "До последнего патрона... святая обязанность... свобода или смерть..."
Но все-таки это была прекрасная мечта.
Я провел рукой по торцевому кругляшу бочки - гладко обтесанный дуб потом опустил ладонь на деревянный краник, находившийся почти на уровне днища. "Интересно, - подумал я, - неужели вино в бочках не дает осадка?!"
А холод уже огрубил кожу моих рук, лишив ее гладкости.
Но ведь никто не отменял сегодняшний праздник. Никто не объявлял о том, что он не состоится. Просто те, кто знал о нем, или погибли, или убежали, или, как я, где-то прячутся... И никто не может мне помешать отпраздновать этот день здесь, в чьем-то погребе... Никто?! Это я опять преувеличиваю. Могут, очень даже могут помешать, обнаружив меня здесь и помня о приказе: "пленных не брать".
Но я не собираюсь лишать себя этого, может быть последнего для меня праздника!
И я открыл краник и услышал, как зажурчал ручеек вина, проливаясь на пол погреба. Я подставил сложенные лодочкой ладони, подождал, пока они наполнились почти "до краев". Потом поднес ко рту...
– За свободу!
– произнес я и окунул губы в прохладное, чуть-чуть терпкое вино.
После двух жадных глотков мой "ручной бокал" опустел и я снова подставил его под журчащую струю.
Кажется, вино помогало от холода. Во всяком случае я больше не думал о сырости.
Я пил, пока не почувствовал, как отяжелел мой язык. А когда почувствовал это, то решил, что пришла пора петь гимн. И, выровнявшись, вытерев мокрые от вина ладони о спортивные брюки, я запел, безбожно фальшивя, но совершенно искренне:
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду Я...
Ну вот, думал я допев гимн, торжественная часть праздника окончена и теперь можно расслабиться. А как можно расслабиться, если ты сидишь в темном погребе, сидишь ночью, и только в одном тебе повезло - это винный погреб.
И я снова подставляю ладони под струю и, набрав в них вина, "умываю" лицо. Потом снова набираю и пью, пью. Потом облизываю ладони ленивым языком и снова подношу их под краник.
Жаль, что не на чем сидеть. Но ничего, еще немножко вина, и я смогу комфортабельно устроиться прямо на полу, но, конечно, не в винной луже.
А праздничное настроение уже при мне и я даже внутренностями своими чувствую эту долгожданную независимость...
Эту полную независимость сегодняшних событий от меня...
И мою полнейшую зависимость от них...
И еще немного вина в мои ладони... Я выпью это вино в другом углу погреба. Я совсем забыл, что спустился сюда по ступенькам.
Присаживаюсь на холодный бетон и думаю о том, что напоследок необходимо произнести хотя бы один значительный тост.
А глаза слипаются и мысли мои скорее напоминают кроссворд, чем связную идею.
Но все-таки я разглядываю этот мысленный кроссворд и шепчу произносить громко мне уже не под силу - тост, кажущийся мне удачным:
– За День Зависимости!..
А глаза слипаются; отяжелевшие руки устали держать в сложенных лодочкой ладонях вино, но вылить его на пол жалко, да и стыдно не выпить после такого тоста.