Нежный плен
Шрифт:
В отце Бет особенно ценила именно его самоотверженность, его способность думать о других больше, чем о самом себе. Он всегда хотел служить людям. Дворянский род Больё, давно обосновавшийся в Париже, всегда был богатым. Доктор Больё потратил все свое состояние на обустройство обеспеченной жизни семьи в Вирджинии, так что его жена и дочери ни в чем не нуждались. Но ни богатство, ни положение в светском обществе Вирджинии не могли заставить Филиппа Больё отказаться от помощи больным. Это было его призвание. Накануне отъезда, прощаясь со своей семьей, он сказал жене,
Четырнадцать лет назад доктор Больё уже участвовал в американской революции: откликнувшись на призыв бороться за свободу и независимость, он сражался бок о бок со своим соотечественником Лафайетом, а после сражений оказывал помощь раненым. Но теперь это было уже не общее, а скорее его личное дело. Ненависть и страх объяли его любимую родину. На этот раз доктор Больё больше всего волновался за свою старую мать и незамужнюю тетку, которая жила вместе с ней. «Нельзя не ехать», — сказал он Бет с глазу на глаз.
И дочь хорошо его понимала, потому что из всех детей именно Бет больше других была похожа на отца: его чувства были ее чувствами, его идеалы — ее идеалами. Когда Филипп уезжал, то он передал все домашние дела именно ей, как он выразился «в ее умелые руки».
Теперь Бет смотрела на свои руки со сцепленными пальцами и вспоминала слова отца: «умелые руки», «умная Бет», «моя рассудительная доченька». И именно к ней однажды вечером пришла мать, чтобы облегчить сердце и поделиться теми тревогами, о которых она не могла говорить с другими. Филипп обещал писать домой точно раз в неделю. И до какого-то времени действительно писал, передавая в своих письмах мрачную картину того мира, в котором оказался. Он пытался сохранять оптимистический тон, заверяя родных, что эта мрачная туча скоро пронесется мимо. Письма приходили регулярно: с каждым торговым кораблем из Франции, который бросал якорь у берегов Вирджинии, на имя миссис Больё обязательно приходило послание. А то и два.
И вдруг — поток писем иссяк.
Так прошел целый месяц, потом пять недель, шесть… А доходящие из Франции вести становились все ужаснее и ужаснее. Райли О'Рорк и его сестра Рэчел Лоуренс, издатели «Вирджинской газеты», всегда старались не только сообщать в ней местные новости, но также и рассказывать о событиях, происходивших в Европе, — когда о них становилось известно. В газете нередко появлялись заметки о том, как преследуют, бросают в тюрьмы французских аристократов, как грабят их родовые поместья. И другое, еще более страшное.
В тот вечер Бет спокойно выслушала мать. Эта хрупкая, гордая женщина так же сильно тревожилась о своем муже, как Бет о своем отце. В доме было холодно. Бет смотрела на угасающее в камине пламя и думала о том, что же ей делать. И наконец сказала, что поедет в Париж к бабушке и сама выяснит, почему от ее отца больше не приходят письма.
Дороти Больё схватила дочь за руку, желая опереться на ее силу и одновременно боясь за нее.
— Нет, Бет, ты не можешь ехать! — воскликнула она.
Но дочь была непреклонна.
—
Дороти покачала головой, стараясь сдержать слезы.
— Одна, в чужой стране!
— Франция нам не чужая, там живет бабушка, все наши родственники. — Бет поцеловала мать в щеку. — А я уже взрослая, прекрасно говорю по-французски и сумею постоять за себя. Отец меня многому научил…
Миссис Больё в волнении ходила по спальне. Сердце ее разрывалось на части. С одной стороны, она страстно хотела хоть что-то узнать о любимом муже с другой — не могла отпустить от себя дочь.
— Нет, нет, — твердила она, прижав к вискам пальцы — я не могу пойти на это. Во Франции война, революция! А ты такая молодая, неопытная, совсем еще девчонка!
— Но должен же кто-то узнать, что с папой! — продолжала настаивать Бет.
Дороти нежно коснулась пальцами щеки дочери. Временами миссис Больё даже удивлялась, кто из них двоих мать, а кто — дочь? Бет всегда держалась так, будто она намного старше своих сестер (хотя разница в возрасте не превышала трех лет), всегда казалась такой уверенной в себе. Дороти очень огорчалась оттого, что ее дочь все еще не замужем и не завела собственной семьи. Возможно, в этом была и ее вина: слишком уж много обязанностей лежало на плечах Бет.
— Я раньше этого тебе не говорила, а сейчас скажу, ты выросла такой, какой тебя хотел видеть отец. Он любил смотреть на тебя, еще малышку, когда ты спала. И говорил мне: «У этого ребенка большое будущее, вот увидишь» — Глаза матери снова наполнились слеза ми: — Папа тебя так любил.
Но Бет не понравилось это пессимистическое «любил».
— Он меня любит, мамочка, он меня очень любит потому что папа жив, жив! — Она крепко сжала руку матери: — И я найду его для тебя. Для всех нас. И вместе с ним вернусь домой.
Бет знала, что отцу не понравилось бы, если бы она явилась к нему с просьбой — и даже не с просьбой, с требованием — вернуться домой к жене и дочерям. Но ей казалось, что семья важнее, чем родина. Во Франции вполне могут обойтись и без него, подумала она и тут же вспомнила, что ей не было и восьми лет, когда отец сражался за независимость Америки. Это было будто вчера — его возвращение домой… Неужели для мужчин одной революции недостаточно?
Дороти заметила упрямое выражение на лице Бет: точно такое же выражение она много раз видела на лице у Филиппа.
— Ну хорошо, — со вздохом согласилась она. — Ты поедешь, но вместе с Сильвией…
Эта женщина была гувернанткой Бет, потом учила ее сестер-двойняшек. Незамужняя, одинокая, Сильвия жила теперь в Иглс-Нест в качестве компаньонки и доверенного лица Дороти. Мысль о том, что она будет вынуждена взять с собой эту немолодую даму, ужаснула Бет. Она принялась спорить с матерью, но та на этот раз осталась непреклонной, ибо умела в случае необходимости быть такой же твердой, как Бет и Филипп. И дочь уступила.