Нежность
Шрифт:
– Реакция на препараты, которые мы применяли, к сожалению, не оправдала наших ожиданий.
Валентина не сразу осознала значение сказанного. Доктор Альдо продолжал:
– Не будем отчаиваться, – бодро заявил он. – У нас еще есть экспериментальные препараты, и мы обязательно прибегнем к ним.
Валентина заплакала. Доктор сделал паузу, и женщина хотела что-то сказать, но не смогла.
– Однако… – вновь заговорил врач. И это слово было произнесено с особой весомостью. – На тот случай, если вы станете инвалидом или не сможете дальше управлять своими
На лице доктора снова появилось беспечное выражение. Было очевидно, что ему больше нечего сказать.
Валентина отвернулась и посмотрела в окно, на синее небо и высоко парящую над городом птицу.
Она вздохнула и перевела взгляд на доктора.
– Отойдите, пожалуйста, – прошептала она.
– Что, что? – не расслышал Пабло Альдо.
– Я прошу вас отойти чуть в сторону, – повторила женщина громче. – Вы заслоняете мне картину.
Доктор машинально обернулся, оценивающе взглянул на Ренуара и сделал шаг в сторону.
– Большое спасибо, – проговорила Валентина.
Снова наступила тишина.
– У вас есть какие-либо вопросы, сеньора Карреньо? – нарушил молчание доктор Альдо.
Она отрицательно покачала головой.
Но доктор медлил, не уходил.
– Я поняла, – Валентина утерла слезы. – Я отлично поняла ваши слова. Я должна подумать, как мне поступить с детьми… Что с ними будет дальше? – Внезапный спазм сжал ей горло и не дал говорить. Невероятным усилием воли Валентине удалось успокоиться и окрепшим голосом произнести: – Будьте добры, позвоните моей матери. Пусть она придет сюда вместе с детьми.
Доктор Альдо молча кивнул и медленно вышел из палаты.
Едва он скрылся за дверью, Валентина разразилась рыданиями.
Очутившись в коридоре, врач перевел дух.
«Я так и знал… – подумал он. – Эта сеньора восприняла все так, словно я сообщил ей, что все безнадежно и она скоро умрет». Доктор Альдо посмотрел на часы и пошел вперед по коридору. «Как бы там ни было, позвонить ее матери я смогу лишь по окончании обхода…»
Увидев, который час, Вероника вскочила со скамьи в коридоре и устремилась к стойке, за которой дежурили медсестры.
Вероника провела в больнице всю ночь.
Валентину мучили боли, и большую часть ночи ни она, ни Вероника не сомкнули глаз. Лишь под утро Вероника забылась сном.
На посту сидели две медсестры. Одна из них чем-то напоминала подругу Валентины, Марианну, хоть и была жгучей брюнеткой. Другая девушка была посветлее и пополнее.
– Извините, пожалуйста, – подбежав к стойке, быстро заговорила Вероника. – Но моей дочери пора делать укол, уже десять часов.
Девушка, похожая на Марианну, что-то писала. Она подняла голову и вежливо улыбнулась Веронике.
– Сейчас, сейчас! Одну минутку… Подождите, пожалуйста…
Вероника застучала ладонью по стойке:
– Но уже начало одиннадцатого. Вы и так опоздали на несколько минут! Сейчас же сделайте моей дочери укол!! Ее мучают боли! Почему она должна терпеть?..
Девушка
– Будьте добры, поймите меня, уже более десяти часов… Почему моя девочка должна мучиться?..
Светловолосая медсестра продолжала сидеть.
– Простите, – сказала она, – ваша дочь – не моя больная…
– Что? – вскричала Вероника. От досады она топнула ногой. – Вы разве не понимаете? Моей дочери больно! – Ее крик разнесся по всему этажу. – Уже десять часов! Даже больше десяти!! Почему вы не делаете укол?! Я спрашиваю, почему вы не делаете укол? Почему моя девочка должна терпеть боль?..
Обе девушки вскочили со своих мест, но остались неподвижно стоять, словно крик посетительницы их загипнотизировал.
Тогда Вероника подлетела к темноволосой медсестре и затрясла кулаками перед ее лицом.
– Вы что, не понимаете?! Не стойте, как истукан!! Мой дочери больно, и от этой боли ее спасают только ваши уколы!.. Немедленно сделайте ей укол, немедленно! – Вероника чувствовала, что еще немного и силы покинут ее, но вот девушка, будто очнувшись, сорвалась с места и кинулась за шприцем.
Вероника посмотрела ей в спину, потом перевела взгляд на светловолосую медсестру.
– Извините, – с трудом прошептала женщина. Грудь ее тяжело вздымалась, внутри все дрожало. – Извините, – повторила она.
Едва держась на ногах, Вероника добралась до скамейки и без сил опустилась на нее. «Так нельзя. Я как выжатый лимон, – мелькнула мысль. – Сражаюсь за свою дочь, а они мучают ее, все в этой больнице мучают ее, начиная с доктора Альдо и кончая этими розовощекими, похожими на кукол медсестрами… Это просто ужасно! Почему я до сих пор не созвонилась с Фрэнком? Чего я еще жду?.. На что надеюсь? Ведь через несколько дней будет поздно…»
Страшно болела голова, но сердце постепенно успокаивалось. Вероника поставила перед собой ясную цель. «В конце концов, Мехико от Нью-Йорка не так уж далеко… Не может же моя дочь умереть только из-за того, что я не знаю английского языка…»
Во всем была виновата ее нерешительность. Некоторые могли утверждать, что это чисто женская черта характера, но Вероника так не считала.
Она относила нерешительность к одной из общечеловеческих черт, которые не украшают ни мужчину, ни женщину.
Приступы нерешительности Вероника испытывала не раз и всегда оправдывала себя тем, что все равно уже ничего изменить нельзя.
В данном случае рассуждения сеньоры Монтейро сводились к следующему:
«Я все-таки вытащила дочь из этой глуши… Я поместила ее в столичную больницу, причем не в какую-нибудь, а в самую лучшую. Стоило только посмотреть на палату, которую отвели моей дочери, чтобы сделать вывод: в этой больнице все должно быть на высшем уровне… Ну допустим, мне не слишком понравился доктор Пабло Альдо. Но кто я такая, чтобы подозревать этого человека в некомпетентности? Он бы не работал в столице, если бы был плохим специалистом. Он обязательно вылечит мою Валентину!»