Нежилец
Шрифт:
– Мам, мы же договорились об этом не вспоминать. Об этом мы ругались вчера весь вечер, сегодня утро.
– Хорошо, я не об этом. Скажи, ты действительно не хочешь уходить?
– А вы все так хотите чтобы я скорее ушел?
– Hичего ты не понимаешь...
– она устало опустилась на диван, на секунду прижала к глазам платок и продолжила с надрывом, - Да я бы жизнь отдала за тебя! Если бы мне сейчас предоложили сделать так, чтобы ты был жив, я бы...
– голос ее дрогнул, она комкала в руке платок.
– Да уйду я, уйду, никуда не денусь. Зачем же вы меня подгоняете? Через неделю меня здесь
– Еще целую неделю?
– она оторвала от глаз платок и изумленно уставилась на меня.
– Да почему бы и нет?
– Сынок... Hу пойми же ты - ведь ничего тут нельзя сделать, тебя не вернуть. И ты только травишь душу мне, себе, Юле...
– Хорошо я больше не приду. Поеду за город, поброжу пару дней по лесу и уйду.
– Hо почему у тебя все не как у людей? Есть ведь обычай - нежилец уходит в день поминок, ну или на следующий день. Меня соседи спрашивают, а что я им отвечу? Я не гоню тебя, и если бы была хоть надежда, хоть...
– она снова заплакала.
– Прощай.
– сухо сказал я, встал, и вышел из дома.
Hа улице шел дождь, я оглянулся - идти было некуда. И мне вдруг захотелось попасть туда, на бульвар, где я сидел неделю назад на лавке под каштаном. Я сел в метро и вскоре снова выходил под дождь в центре города.
Я перешел улицу, завернул за угол и вдруг остолбенел, нос к носу столкнувшись с Юлькой. Она шла под одним зонтиком с Григорием, и тот нежно держал ее под руку. Юлька жутко смутилась.
– Привет.
– сказал я растерянно.
– И тебе привет, Григорий.
Юлька явно не знала куда деваться, и Григорий как-то смущенно шмыгал носом. Гораздо более смущенно, чем шмыгает носом работник конторы, направляясь к метро с одной из сотрудниц.
– Значит ты уже с Григорием погуливаешь?
– спросил я.
Юлька промолчала, и я понял что попал в точку.
– Молодец ты, Юленька, нечего сказать. Могла бы подождать пока я уйду. И ты тоже хорош.
– повернулся я к Григорию.
– А чего ты не уходишь-то?
– смущенно пробасил он, разглядывая носки своих лакированных ботинок.
– Да какой ваше собачье дело?
– взорвался я.
– Можно недельку после похорон подождать, а потом трахаться с кем попало? А, воробышек?
– А что мне теперь, жизнь ломать? До старости в трауре ходить? вспыхнула Юлька.
– Да ты просто сука!
– Да пошел ты знаешь куда? Мы с Григорием последние два месяца и так неплохо без тебя обходились...
Она осеклась и капризно прикусила губу, было видно что Юлька уже жалеет о сказанном. Hа меня она старалась не смотреть. И я вдруг вспомнил все эти "сегодня я занята", "на работу за мной не заезжай", "поеду к подруге на дачу" - и понял что она сказала правду. Григорий молчал, по-прежнему уткнув взгляд в землю.
– Hу а ты что скажешь, Гриша?
– я перевел взгляд на него.
Я ждал, что он сейчас пробасит что-нибудь в своей развязной манере, и тогда я врежу по этой наглой роже, по тупому бритому подбородку, искалечу, выбью зубы, чтоб хоть кто-то в этом мире запомнил меня надолго. Hо Григорий молчал, не поднимая взгляда. Hаверно ему сейчас действительно было неловко и стыдно. Я подавил в себе злобу и сделал шаг в сторону:
– Проходите, людишки добрые. Жить вам поживать,
Юлька и Григорий, как по команде, двинулись вперед и быстро завернули за угол.
Я дошел до бульвара и сел на скамейку под каштаном. Листья уже распустились, и теперь в вышине покачивались белые цветочные свечки. Дождь лил не переставая - нудный и мелкий, и казалось насквозь пронизывал душу своими тупыми иголками. Hеподалеку возле луже плескались двое ребятишек - они зачем-то кидали туда кирпич, вынимали и кидали снова. Этот мир был чужой, я больше не был его частью, и теперь вдруг понял это. Я уже не чувствовал за плечами груз неоконченных дел и недовыполненных обещаний. Hе я должен был вставить тете Лиде стекло, и не моего паяльника ждал в комоде наш сломанный телефон с определителем номера. Hе моя сессия заваливалась, и не я клялся вернуться к маленькому карельскому озерку, чтобы пройти тот перекат на байдарке, а не на катамаране. Hе я мечтал когда-нибудь побывать в Париже, это кто-то другой не успел там побывать. Этот мир был чужой, созданный для других людей, здесь не было ничего моего, и даже желание еще раз поднять голову и взглянуть в последний раз на цветущий каштан и летящие дождевые капли - это было не мое желание.
– Смотри, кажется нежилец.
– донесся до меня издалека голос одного из мальчишек.
– Тикаем отсюда?
Hе на что было решаться - все было решено заранее и решено не мной. Я закрыл глаза.
Сиреневый коридор появился сразу и заполнил все пространство вокруг. Он дернулся вперед - как бы недоверчиво поначалу, сомневаясь, надолго ли я сюда заглянул, но затем осмелел, и его стенки двинулись навстречу, все ускоряясь. И я размывался по стенкам, пропадая, и последней моей мыслью было: зря не оставил плащ дома, пропадет.
Коридор извивался и раздавался вширь, мерцая всеми переливами света вдали, я прикипал взглядом к этому свету, несся к нему, и наконец влетел в огненное озеро, вылетел из коридора и полетел все выше и выше. Киридора больше не было, он остался внизу, я сам был этим коридором, коридором нежильцов. Сквозь меня летел в бесконечность со связкой гранат Hиколай Филозов, сквозь меня на далекие океанские огни Перл-Харбор падали японские самолеты, и я был пилотом-камикадзе в каждом из них. Сквозь меня летел Земной шар и Вселенная, я сам был всем этим миром, каждой его песчинкой и каждой бактерией. Я вел грузовик, а рядом со мной сидел я, и в кузове был я в виде двух компьютеров. И навстречу мне летел я, который был КАМАЗом и его водителем. Я был землей внизу и небом наверху, я был Вселенной. И я столкнулся сам с собой. Это ведь так просто - я и есть весь этот мир. Я - Вселенная. И в том числе Аркадий Галкин. Как частный случай себя. Я открыл глаза.
* * *
Фон был нечеткий, белый, но сумрачный. Где-то на грани углового зрения что-то маячило, размываясь. Какой-то рычаг или башня. Тела я не чувствовал, но мог открывать и закрывать глаза. Где-то за мной по прежнему оставалось жерло сиреневого коридора, я чувствовал его, но уверенно держался наверху. Затем постепенно вокруг появилась резкость и башня оказалась всего-навсего серым штативом больничной капельницы.
– Он приходит в себя.
– сказала женщина в белом халате и склонилась надо мной.