Нежелательные элементы
Шрифт:
— Вы меня разочаровали, Деон. Очень разочаровали и огорчили. От вас я ничего подобного не ожидал.
Он замолчал и перевел взгляд на лист бумаги — перевел медленно и подчеркнуто, что знаменовало и степень его неудовольствия, и степень отчуждения между ними.
Деон смотрел на петушиный хохолок седых волос — все, что профессор Снаймен представлял его взгляду, — и лихорадочно перебирал в уме события последних дней. Чем, черт возьми, мог он обидеть старика?
— В будущем, — произнес Снаймен сердито, — когда у вас возникнут хирургические проблемы, прошу ко мне не обращаться. У
Деон растерялся.
— Сэр…
— Консультации и сотрудничество между хирургическими отделениями всегда были краеугольным камнем, на котором держалась клиника. Они сами собой разумелись. И всякая перемена представлялась немыслимой.
— Я не понимаю. Что… почему?
— Мне надоело, что вы вечно обвиняете нас в смерти ваших больных, — зло сказал Снаймен.
Деон потряс головой, совсем как боксер, получивший удар в челюсть.
— Обвиняем вас? — Он попытался изобразить на лице притворное недоумение, словно счел это за шутку. — По-моему, ничего подобного ни разу не было.
— У меня есть свои источники информации, — произнес старик.
В его тоне прозвучало торжество петуха, кукарекающего на вершине навозной кучи. Деон почувствовал раздражение и, отвечая, старался не повышать голос.
— Профессор, насколько мне известно, я ни разу не возлагал ответственности за смерть моего пациента на вас или ваших сотрудников.
Торжество стало еще заметнее.
— Ну, а ван Хеерден? Тот, с перитонитом?
Ван Хеерден? Ван Хеерден… А, да. Недели две назад. Мужчина сорока пяти лет или около того. Он заменил оба клапана — митральный и аорты.
— Я помню ван Хеердена.
— Ну вот!
Первые два дня после операции больной чувствовал себя нормально. Затем в его стуле оказалась кровь. Консультировал профессор Снаймен и назначил операцию. Он обнаружил заворот тонкой кишки с гангреной и сделал резекцию. Но кровотечение продолжалось, и спустя два дня ван Хеердена снова оперировали. На этот раз была обнаружена язва двенадцатиперстной кишки. Язву ушили и сделали все как надо. Больному стало лучше, но на четвертый день прорезались швы. Пришлось делать третью операцию. А вскоре обнаружились признаки разлитого перитонита, и больной скончался.
— Почему вы думаете, будто ответственным я считаю вас? — спросил Деон.
— Неважно, — отрезал старик. — В будущем обращайтесь по поводу своих больных куда-нибудь еще.
Продолжать разговор на эту тему не имело смысла, Снаймен был в плену своего предубеждения. Кто-то явился к нему с этой пакостью, а он выслушал и с радостью поверил.
— Хорошо, — сказал Деон сухо. — Пусть будет так, раз вы этого хотите.
Снаймен окинул его гневным взглядом, но ничего не сказал. Деон продолжал тем же сухим тоном:
— Кстати, могу я узнать, профессор, вы распорядились, чтобы мне прислали кого-нибудь из хирургического резерва?
Снаймен опустил голову, вновь выставив вперед седой хохолок.
— Нет.
— Как так? Мне не хватает пяти ординаторов, и вам это известно.
— Я пытался, — сказал старик. — Я сделал все, что мог. — Он поднял голову и ядовито усмехнулся. — Возможно, вам будет небезынтересно
— Прекрасно, профессор, — как мог небрежнее бросил Деон. — Это пустяки. Значит, мне самому надо будет поискать людей?
Если бы старый стервец всерьез хотел ему помочь, он мог бы просто прислать ординаторов в кардиологическое отделение, как посылает их в любое другое.
— Не беспокойтесь, — повторил он. — Я сам справлюсь.
— Ирония тут излишня, — сказал Снаймен багровея. — К вашему сведению, никто не хочет работать с вами. Вот так. Они все сказали, лучше уволятся, но не перейдут в ваше отделение.
— А вы, главный хирург, допускаете, чтобы ординаторы вам так отвечали? Они никогда бы не ушли, и вы прекрасно это знаете. Черт побери, неужели вы верите, будто хоть один стал бы рисковать своей карьерой, не подчинившись вам, если бы вы просто приказали ему перейти в мое отделение? Извините, профессор, но в это невозможно поверить.
Старик, теперь белый от гнева, лихорадочно рылся в бумагах, стол его уже напоминал комнату после кражи со взломом.
То, что я наговорил сейчас, взять назад уже невозможно, подумал Деон. Им овладело странное, летаргическое спокойствие. Теперь уж я могу высказать все до конца.
— Простите, что говорю вам это, но я потерял веру в вас и как в друга, и как в своего начальника. Не знаю точно, почему наши отношения разладились, но, может быть, дело в том, что я не принадлежу к числу ваших пай-мальчиков. Видит бог, их у вас предостаточно.
Снаймен в ярости взмахнул руками, сбросив со стола кипу бумаг.
— Как вы смеете? Как вы смеете заявлять…
— Разрешите мне кончить, профессор. Позвольте напомнить о вашем новом корпусе для научно-исследовательского института имени Патрика Меткафа, так он называется, если вы помните. Имени моего тестя, как ни забавно. А почему? Потому что он пожертвовал деньги на постройку здания. Весьма благородно и так далее. Он намеревался пожертвовать эти деньги совсем на иные цели, но я убедил его, что вам они нужнее. И вот вы получили новый корпус, но, когда я попросил предоставить мне там помещение для работы, что произошло? Тот факт, что эти деньги вы получили отчасти благодаря мне, уже забыт, и ваши пай-мальчики успели меня опередить.
Он рывком поднялся и смерил холодным взглядом старика за письменным столом.
Он стареет, думал Деон спокойно. И становится завистливым и злобным.
— Было время, когда вы принимали к сердцу мои интересы, — сказал он. — Но оно прошло. Кажется, нам двоим здесь тесно, профессор.
Он повернулся на каблуках.
— Да! — крикнул старик ему вслед. — Да, тесно! Но смею вас заверить, уйду не я.
Очень давно Филипп приучил себя ничем не выдавать своих чувств. Он знал, что принадлежит к экспансивным натурам, и получал болезненное удовольствие, обуздывая стремление дать волю эмоциям. Еще в детстве он презирал тех представителей своей расы, для которых цвет их кожи был словно выставленная напоказ рана и служил оправданием для всяческих эксцессов.