Нежелательные элементы
Шрифт:
Уильямс резко поправил очки.
— Не беспокойтесь! Я ухожу. Я отказываюсь быть причастным к этой гнусности!
Он повернулся на каблуках и собрался было удалиться с видом величественного негодования, но запутался в полиэтиленовой занавеске. В конце концов он злобно ее разорвал. Филипп смотрел на него и молчал.
И только теперь, за закрытой дверью своего кабинета, он дал волю чувствам и сказал те слова, которые проглотил тогда.
— Подлый грязный ублюдок! — крикнул он, задыхаясь от гнева. — Подлый белый ублюдок!
Он встал. Решение было принято — Гливу придется
И все-таки, когда он шел к двери, где-то в глубине сознания мелькал тревожный вопрос. Пойдут ли они на это? Накажут ли белого за то, что он оскорбил цветного?
Ты Филипп Дэвидс, вынужден был он напомнить себе: ты профессор Филипп Дэвидс. И к черту все это.
Когда Деон, неслышно ступая босыми ногами, вошел в комнату, Элизабет с губной помадой в руке наклонилась к зеркалу туалетного столика, озаренная резким светом бра. Остановившись в дверях, он оглядел ее. На ней было только тонкое полупрозрачное белье, почти не прятавшее тела, по-прежнему крепкого и гибкого. Ее длинные светлые волосы густой волной падали ей на спину (он не хотел думать о том, в какой мере своим золотистым блеском они обязаны заботам парикмахера).
В нем поднялось знакомое хозяйское чувство. Она прекрасна и принадлежит ему. Он может считать себя счастливым.
От двери он видел ее только в профиль, но знал, что она вглядывается в зеркало, чуть сдвинув брови, отчего в уголках ее глаз появляются крохотные морщинки. На первый взгляд лишь это и отличало нынешнюю Элизабет в ее тридцать восемь лет от той Лиз, на которой он женился почти девятнадцать лет назад. Остальные отличия скорее украсили ее — зрелость, величавость, понимание людей, светские таланты. Пожалуй, она стала не такой пылкой, какой была, но ведь ничто не может продолжаться вечно.
Она была прекрасна, и он гордился ею.
И вслед за этим признанием его охватило чувство вины, настолько острое, что он вздрогнул, как от физической боли.
У тебя есть это, зачем ты рискуешь им, гневно упрекала совесть. Ты готов пренебречь памятью о прожитых вместе девятнадцати годах (нет, больше: сколько ей было, когда они встретились, — восемнадцать?), и ради чего? Ради призрачной иллюзии, будто можно вернуть ушедшее. Ради прихоти, минутного каприза. Ради кратких волнующих минут, когда он на равных встречает женщину с душой тревожной и тревожащей. Ради темного взгляда и смуглого напряженного тела. К черту! — сердито одернул он себя. Она на четыре года старше твоей жены! И даже двадцать один год назад она была эгоистична в самой своей щедрости.
И все-таки.
Его жена обернулась и увидела его на пороге. Она широко раскрыла глаза, уставшие от яркого света, и улыбнулась ему чуть вопросительно.
— Здравствуй, милый, — сказала она. — Я задержалась?
— Ерунда! — ответил он хрипло. — Здравствуй, милая. Не спеши. Я тоже еще не одет. Это же всего только вечеринка с коктейлем. Ничего страшного, если и опоздаем.
А предательский голос продолжал звучать в мозгу. «Здравствуй, милая. Здравствуй, милая. Здравствуй, милая».
Глава десятая
Молодой репортер, одетый по последней
Они получали от разговора большое удовольствие: он — потому что не сомневался, что произвел на нее впечатление своей искушенностью и двусмысленными остротами, а она — упиваясь сознанием, что он ничего не добьется и что ее постоянный поклонник будет ждать ее у выхода в пять, как обычно. Он небрежно прислонился к стеклянной перегородке, отделявшей ее стол и коммутатор от остальной комнаты, и с притворным равнодушием рассказывал о заданиях, которые ему были поручены на этой неделе. Он брал интервью у знаменитого импресарио, прибывшего в Кейптаун. Благодарный импресарио, уж конечно, пришлет ему парочку контрамарок, сообщил он и прозрачно намекнул, что еще не решил, кого пригласить. Секретарша, смеясь, отшучивалась. Время от времени звонил коммутатор, она отвечала и соединяла.
Человек маленького роста терпеливо стоял под надписью «Справочная» на английском и на африкаанс. Только когда он кашлянул, они заметили его и посмотрели на остренькую упрямую физиономию. Секретарша вдруг тут же решила, что он школьный учитель.
— Прошу прощения, мисс, — сказал он сипло и снова кашлянул.
Он говорил на африкаанс, но по акценту было ясно, что этот язык ему не родной. Девушка, следуя инструкции, спросила по-английски:
— Чем я могу помочь вам, сэр?
Он, однако, продолжал на африкаанс, то ли из упрямства, то ли в убеждении, что так скорее добьется своего в редакции газеты, выходящей на этом языке, завоевав симпатии странных существ, обитающих в этих странных комнатах.
— Мне хотелось бы встретиться с редактором.
Репортер, всем своим видом показывая, что это его не касается, сосредоточенно созерцал висевший на стене за столом рисунок редакционного карикатуриста.
К секретарше постоянно обращались с этой просьбой, и у нее был готов стандартный ответ, который она теперь и произнесла с той же бодрой деловитостью, с какой манипулировала коммутатором:
— Извините, сэр. Редактор в Иоганнесбурге, в главной редакции. Здесь только филиал. Может быть, вы поговорите с заведующим отделом?
Лицо посетителя выразило разочарование и сомнение. Он снял очки, и тут девушка поняла, что напыщенный вид, который ей напомнил ее школьного учителя истории, придают ему именно эти очки без оправы.
А сняв их, он стал просто невысоким человечком с остренькой, настороженной физиономией.
— Я не уверен, — сказал он и взмахнул рукой с очками.
Секретарша терпеть не могла своего учителя истории, а потому спросила более резким, чем обычно, тоном:
— Вы по какому вопросу?
— Вам я не могу этого сказать. — Он прямо-таки захлебывался от уважения к себе. — Но это очень важно.
Секретарша привыкла и к маньякам. Она отвернулась и пожала плечами.
— В таком случае вам лучше поговорить с заведующим отделом.
— Ну, хорошо, — нехотя согласился он.
Зажужжал коммутатор, и она взяла трубку.