Нейронафт. Часть 2
Шрифт:
— Давай! — приказываю я Пауку. — Рас…
Я не успеваю закончить слово, как нити хватают меня со всех сторон, будто стальные тросики. Оплетаются вокруг моих рук и ног, туловища, и, все разом, дёргают меня вверх, протянув перед этим с пару метров по жиже.
Взлетаю под свод этой мясницкой. Прямо навстречу биомассе, которая хочет жрать.
Щель в этом желе раскрывается ещё сильнее. Она становится похожа на уродливый рот, края которого расходятся в стороны, как губы, и дрожат, в предвкушении очередной добычи.
Я,
И тащат, тащат всё ближе к гигантскому рту, из которого вытекает слизь.
Дело — дрянь!
Такого со мной ещё не было!
Ещё несколько секунд и я окажусь внутри этого мешка с кислотой, из которого нет выхода!
Я, изловчившись, выворачиваюсь, и ору Пауку:
— Распыляй! Залей здесь горючкой всё! Живо!
Биомех, будто читает мои мысли. Он быстро перебирает своими лапками и, держа щупальце поднятым, начинает бегать туда-сюда, разбрызгивая горючее вещество, как из брызгалки, во все стороны.
Не знаю, что он там нахимичил, но эта горючка, смешавшись с воздухом, или, чем я там сейчас дышу, превращается в такую мелкую взвесь, которая висит и не падает, а витает, и поднимается вверх, как туман.
То, что мне и нужно!
О том, как выжить, если эта газовоздушная смесь рванёт и загорится, я, как-то не подумал. Да мне сейчас и не до того! Я просто хочу выжить, а не быть переваренным заживо!
В этот момент, нити подтаскивают меня ко рту своего хозяина. Они действуют слаженно, сообща, как единый организм, типа разумного хищного растения. Хотя это — нифига не растение! Масса — это паразит, который присосался к плоти туннеля и питается всеми живыми существами, которые в него забредут.
Меня втягивает в рот ногами вперёд. Я только успеваю воткнуть клинок в стенку этой биомассы, и он — тупо в неё проваливается, как в желе.
Рот раскрывается ещё шире. Его края расходятся, как лепестки, и эта фигня, втягивает меня в себя. Всасывает вместе с нитями, которые также исчезают внутри этой туши, и тянут меня туда, как лебёдкой.
Я пытаюсь себя удержать. Удержать на самом краю, но усилие нитей так велико, что клинок просто режет плоть твари, как пудинг и я исчезаю в этой хрени почти наполовину.
Рывок!
Меня затягивает в рот почти по ключицы.
Ноги обволакивает мягкой субстанцией, будто я попал в парное молоко, а затем моё тело начинает гореть, словно я оказался в кузнечном горне.
Если бы не экзоскелет и броня, то я бы уже начал растворятся в этой кислоте.
— Поджигай! — ору я Пауку. — Поджигай! Чем сможешь! И ныкайся сам!
Рывок!
Меня затягивает внутрь биомассы. Края рта начинают закрываться, и я пытаюсь кричать уже изнутри этой хреновины, находясь там, внутри, как в бочке, и упираясь в полупрозрачные стенки, покрытые
Слизь наползает на меня. Поднимается всё выше и выше, жжение нарастает, и теперь я уверен, что мне точно — пизд…ц!
— Ах, ты, сучара грёбанная! Я не стану для тебя кор…
Я не успеваю прокричать, как…
Вспышка!
Я вижу огонь. Он кажется мне тусклым изнутри твари. А затем, пламя разгорается с неимоверной скоростью, будто я отпустил время и позволил ему течь, как обычно.
Яркий отблеск, как сварочная дуга, лупит меня по глазам.
Пламя!
Гори! Гори!
Оно расходится во все стороны, веером, пожирая каждую клеточку этого места, как голодный зверь. Заливая пространство кроваво-белым светом с ярко-желтыми и синими всполохами.
Затем я слышу нарастающий гул.
Громкий хлопок лупит по ушам!
Будто вдарить молотом по листу металла.
Бух!
Ударная волна с силой лупит по стенкам капсулы со слизью, где я сейчас нахожусь, и то, что должно быть моей погибелью, становится мои спасением.
Желе приняло на себя основной удар взрывной волны и жар от пламени.
Стенки моей живой темницы лопаются. Нити сгорают, и я падаю вниз, в темноту, а сверху на меня валятся куски горящей биомассы, от которых я стараюсь увернуться.
Это похоже на то, как поджечь пластиковую бутылку в детстве и сделать капалку — пластик горит, чадит чёрным вонючим дымом и, расплавившись, всё ещё пылая, капает вниз с тихим шорохом.
Ширх, ширх, ширх.
Я ползу по дну этого туннеля вперёд, подальше от входа, а вокруг меня царит натуральный ад.
Я и сам горю. Всё моё тело ноет. В ушах стоит монотонный гул, а глаза залеплены грязью.
Я ползу на руках наобум, прямо ко костякам и останкам, волоча за собой опалённые в кислоте ноги. Только бы оказаться подальше от горящей позади меня массы, которая чавкает, пузырится, расплывается и взрывается, как перегретое масло на сковороде.
«Чтобы выжить, — думаю я, — мне пришлось почти сдохнуть! Хорошая разминка перед тем, как выманить в Лабиринт основного Игрока и позволить ему себя убить».
Наконец, как мне кажется, я отполз на достаточное расстояние от места бойни.
В спешке я умудрился не потерять дробовик, нож и пистолет, а вот клинок, пролюбил.
Видимо выронил его, когда падал вниз. Ничего, найду! Только бы Паук уцелел. Без него мне будет совсем хреново!
Он уже дважды спасает мне жизнь. Ну, не прям вытаскивает бездыханного, я и сам барахтаюсь изо всех сил, как та самая лягушка, которая провалилась в кадушку, и, в попытке оттуда выбраться, взбила из молока масло, но помощь биомеха — бесценна. Что с многоножкой, что сейчас, когда он запалил эту термобарическую смесь, которая сожгла здесь всё нахрен к чертям собачьим!'