Невидимки
Шрифт:
— Потому что, когда ты…
И вдруг он хватает меня за волосы на затылке, очень больно, рывком приближает свое лицо к моему и орет, так что я вижу пятна от табака у него на зубах, а в нос мне шибает отвратительный запах курева.
— Твою мать, Джей-Джей! Ты заткнешься когда-нибудь?
Глаза у него безумные, глаза незнакомца, сумасшедшего. Я в таком шоке, что не могу говорить. В последний раз дядя Иво орал на меня несколько лет назад. Он никогда не выходит из себя. Ну, так, чтобы по-настоящему. Даже когда он злится, это тихая, мрачная злость. Он отпускает меня и вцепляется в собственные волосы. На щеках у него играют желваки, как будто он изо всех сил сдерживается, чтобы что-то не сказать. И на какой-то безумный миг мне кажется, что он в самом деле сейчас заплачет, но он берет себя
— Прости, Джей-Джей. Прости. Ты прав. Надо его свозить. Мы свозим. К специалистам.
— Если хочешь, я могу поехать с вами.
— Да. Хорошо. Так мы и сделаем. Ты и я, — произносит он так, что я немедленно понимаю: больше мы это обсуждать не будем.
Он вытаскивает сигареты и сует одну себе в рот.
— Будешь? — спрашивает меня, протягивая пачку.
Я отказываюсь, хотя мама на работе и никогда бы не узнала.
С того вечера, когда я вернулся от Кэти, в присутствии Иво я чувствую себя не в своей тарелке. Я стараюсь не думать об этом, но у меня не выходит. Гоню от себя воспоминания о том, что я видел, но эта картина снова и снова оживает у меня в мозгу, тесня волосы Кэти и ее сладкие губы и прекрасного коня в стойле, которое лучше, чем их дом. Знаете, как это бывает? Иногда не получается заставить все кусочки событий улечься в голове, чтоб они перестали двигаться и ты мог хорошенько их разглядеть. А видел я… даже не знаю. Я подходил к трейлеру, занавески были не задернуты, а тюль был на месте. Уже зажгли свет, поэтому я видел, что происходит внутри, пусть и не совсем отчетливо… Там были мама с Иво. Это уже само по себе было странно — то, что они там вдвоем, без Кристо или меня или еще кого-нибудь. Но самое странное было то, что они… нет, не целовались. Они не целовались, но она — мама — держала его лицо в ладонях. Обычно так к людям не прикасаются. Не прикасаются так к двоюродным братьям. Обычно. Впрочем, это длилось всего секунду, а потом он отстранился и вышел из трейлера. А она оперлась руками на стол в кухне и замерла так, с низко опущенной головой и поникшими плечами. Вид у нее был очень расстроенный.
Я застыл в сумерках, не зная, как мне быть. Иво остановился в нескольких шагах от трейлера, и я затаил дыхание, надеясь, что он меня не заметил. Он со вздохом закурил. Я стоял неподвижно, как статуя, ожидая, что он уйдет домой, или увидит меня, или хоть что-нибудь. Спустя довольно долгое время он скрылся в трейлере деда Тене. Я облегченно вздохнул. Но облегчения не наступило. Я все равно не знал, как быть. И до сих пор этого не знаю.
А ведь когда-то я понарошку воображал, что мой настоящий отец — Иво. Я тогда был слишком маленьким, чтобы понимать, что это значит. Вот дед Тене женился на своей двоюродной сестре, поэтому-то все их сыновья, кроме Иво, умерли от семейного недуга. А вдруг и я заболею? К тому же, если задуматься, мой прадед, Милош Янко, тоже женился на своей двоюродной сестре… Значит, значит… если в этом нет ничего такого, почему мама не вышла замуж за Иво? Потому что он был болен? Потому что он младше ее? Неужели она до сих пор его любит?
О чем я там думал? О Кэти. Не хочу думать о них. Хочу думать о Кэти. О пахнущих чаем поцелуях и шелковистых волосах, скользнувших по моим губам. Ощущение было точно такое же, как на уроках рисования, если взять новенькую кисточку — из дорогих, тех, что из белки (из шкурки, не из хвоста), и поводить по губам, пока никто не смотрит, потому что этого делать нельзя. Что произошло бы, если бы я не сказал, что мне пора домой? На голубом плиточном полу конюшни…
Погрузиться глубже в сладкие мечтания мне снова мешают мама с Иво, — по всей вероятности, эта картина намертво впечаталась в мой мозг. Это выражение маминого лица так меня напугало. Но много ли я мог разглядеть снаружи? Может, я просто все не так понял?
В обычных обстоятельствах, заполучив в единоличное распоряжение весь трейлер, я на радостях предался бы фантазиям, даже без помощи Кэти Уильямс, но сейчас я слишком подавлен.
23
Рэй
Несколько дней назад, когда я вечером вернулся из Ричмонда, мне пришлось бить себя по рукам, чтобы не взять
Когда она в первый раз призналась мне, что у нее связь на стороне, она сказала, что не любит его. Не любит, но что-то испытывает к нему, потому что она-де небездушная. Ее признание ошеломило меня, и я рассвирепел.
— Это ты-то небездушная? — заорал я. — Да еще какая! Иначе не сделала бы так! Как ты могла поступить так со мной?! С нами?
Джен испустила глубокий усталый вздох. В ее глазах блестели слезы. Для нее, моей несгибаемой громогласной девочки, это было что-то новое.
— Ох, Рэй… У тебя такие завышенные ожидания. У тебя все должно быть идеально. Ты хочешь быть для меня всем. Я не могу это выносить. И я не идеал!
Я ушам своим не поверил. Жаловаться на то, что я хочу быть для нее всем? Что в этом такого ужасного? Я не стал ей говорить, потому что боялся, что голос подведет меня, — что она-то всегда была для меня всем.
Тогда я принялся мерить гостиную шагами. По-прежнему еще не было десяти часов. Руки у меня тряслись. Когда она говорила мне это, они тряслись без остановки, как будто у меня случилась болезнь Паркинсона. Они не тряслись так, даже когда я осиротел. Я где-то слышал, что терять второго родителя тяжелее всего, потому что именно в этот момент ты понимаешь, что теперь между тобой и могилой больше никого нет. Когда мой отец лег в землю рядом с матерью на нашем семейном участке на кладбище под Гастингсом, на берегу Ла-Манша, я оплакивал его. Я горевал по нему — иногда до безумия. Но все это происходило короткими приступами. Внезапно, выныривая из пучин горя, я вдруг бросался к телефону заказывать пиццу, терзаемый голодом, мечтая о пеперони… Как странно, что измена, которую ну никак нельзя назвать трагедией, причиняет боль куда более острую, чем смерть.
Что я там говорил? Разумеется, я ей позвонил. Позвонил вопреки всему. В ухо мне бил гудок за гудком. Но ее или не было дома, или у нее хватило ума не подходить к телефону. В конце концов я положил трубку и принялся рыться в завалах бумаг на столе. Отыскал записку с телефоном Ванессы и набрал номер, пытаясь восстановить в памяти ее расплывчатый облик. Я испытал укол совести, когда понял, что не помню толком, как она выглядит.
С той ночи, которую мы провели вместе, прошло уже больше двух недель, так что я не был удивлен, получив настороженный ответ:
— Что-то ты не спешил.
— Я понимаю. Прости. Я… э-э… — Я подумал и не стал говорить «я был занят». Это прозвучало бы оскорбительно. — Я не был уверен, чего я хочу. Не знаю, говорила ли Мадлен, но я сейчас развожусь, и… У меня не слишком хорошо получается продолжать жить. Так, кажется, это называют?
— И зачем ты звонишь?
— Ну, я… вдруг ты еще не передумала сходить куда-нибудь вечерком… в кино, например.
Повисла пауза. Я представил, как Ванесса взвешивает в уме все варианты. Наверное, она пришла к выводу, что большинство мужчин, которых она может встретить — в нашем возрасте, я имею в виду, — скорее всего, будут, что называется, с багажом.
— Я даже и не знаю. Можно мне подумать?
— Да, конечно.
— Ну, тогда ладно. Что ж… пока.
Я кладу трубку в легком изумлении. По крайней мере, я отвлекся от своих мыслей, и то хорошо.
Когда на следующий вечер Ванесса перезвонила мне, я воспрянул духом. Я уже решил было, что она не станет звонить в отместку — и поделом, — тем приятнее мне было услышать ее голос. Но она сказала, что хорошо все обдумала и, хотя я ей нравлюсь, связываться с таким ненадежным человеком ей не хочется. Ей слишком много для этого лет, сказала она. И добавила, что ей очень жаль, — это было с ее стороны мило, но совершенно излишне. Я сказал, что мне тоже очень жаль и что я все понимаю. Нам обоим было очень жаль, и мы оба все понимали. Когда я положил трубку, я почувствовал себя столетним стариком.