Нет
Шрифт:
Прогревает на малых.
Увеличил обороты.
Гоняет.
Сбросил обороты.
Пошел на взлет.
И Хабаров заплакал — неслышно, расслабленно.
Глава восьмая
Строчки ровные, спокойные, тщательно уложенные на бледных линейках. Поле — слева и поле — справа. Вряд ли сделаешь такую запись с тревожной душой, мучаясь сомнениями и ожиданием…
7 апреля. Состояние больного несколько улучшилось. Боли в правой ноге меньше. Отек стопы и голени не нарастает. Ночь спал с
Собственно говоря, последних двух слов можно было и не писать. И все-таки она не удержалась: «Лечение продолжается» — звучало успокоительно, звучало как донесение из далекого полярного лагеря: «Все в порядке. Дрейф продолжается…»
Два дня в доме профессора Барковского только и было разговоров, что о вертолетном крещении Аполлона Игнатьевича. Наконец старик не выдержал и строго сказал жене:
— Хватит, Елочка, это становится какой-то навязчивой идеей! Что я, открыл Северный полюс или взошел на Эверест? Подумаешь, слетал на вертолете. Миллионы людей давно пользуются всеми видами воздушного транспорта, и никто не делает из этого сенсации…
— И все-таки в твоем возрасте, Поль, что ни говори, а такой полет… — попробовала возразить Елена Александровна.
— Довольно! Или ты решила со мной поссориться?! — вспылил Аполлон Игнатьевич.
Елена Александровна, маленькая, легонькая старушка, одетая в черный элегантный костюм, тщательно причесанная, чуть подвитая, вся светившаяся доброжелательностью, поджала губы:
— Ну, как знаешь, Поль, если ты начинаешь раздражаться, лучше оставить этот разговор…
И Аполлон Игнатьевич смутился и сказал совсем другим голосом:
— Пожалуйста, не сердись, Елочка, прости меня…
— Да, к тебе заходил какой-то мужчина, — не обращая внимания на отступление мужа, сказала Елена Александровна. — По-моему, из твоих приятелей коллекционеров. Он назвался, но я забыла — или Грачев, или, может быть, Гусев…
— «Лошадиная фамилия» в орнитологическом варианте. Ясно! И что же?
— Я сказала, ты будешь после восьми.
— Превосходно. Ты не выяснила: он филателист или по части этикеток?
— Не знаю, Поль, не спросила…
— Ну, ничего, ничего. Он ведь придет? Правда?
— Обещал.
Аполлон Игнатьевич давно уже, лет пятьдесят, собирал почтовые марки, а в последние годы еще и этикетки от винных бутылок; одно время он увлекался и наклейками от спичечных коробок. Но быстро остыл. Может быть, потому, что коробки занимали слишком много места. Свои коллекции профессор без конца сортировал, переклеивал, любовно оформлял.
«Коллекционирование прекрасно тем, что приучает человека, во-первых, бережно относиться к прошлому, во-вторых, помогает в малом видеть великое и, в-третьих, дает превосходные навыки в систематизации», — любил повторять профессор Барковский.
Всякий коллекционер, начинающий шестиклассник и почтенный седовласый академик, был Аполлону Игнатьевичу заведомым другом и желанным гостем.
Когда в пять минут девятого деликатно позвонили во входную дверь, Аполлон Игнатьевич сам направился открывать. На пороге, профессор увидел старого высокого мужчину, по-военному подобранного, суховатого. На вопросительный взгляд Аполлона Игнатьевича посетитель
— Дуплянский, Алексей Алексеевич. Простите, сейчас я буду хвастаться: заслуженный пилот республики, летчик-испытатель, полковник в отставке…
— Одну секунду… — живо перебил гостя Аполлон Игнатьевич и исчез в комнатах. Вернулся он буквально через полминуты, на ходу застегивая генеральскую тужурку. В форменной тужурке с широкими погонами на плечах и домашних, совершенно цивильных брюках Барковский выглядел смешно. И Алексей Алексеевич невольно улыбнулся.
Улыбка натолкнулась на улыбку:
— Ну! Так чей козырь выше? И позвольте уточнить, любезный Алексей Алексеевич, для какой такой тайной цели вы вздумали хвастаться? — весело спросил Аполлон Игнатьевич. — А пока прошу! Проходите в хату, заслуженный пилот…
— Боялся, Аполлон Игнатьевич, что иначе не пожелаете принять, тем более вы человек занятый, не то что я, пенсионер…
— Для коллекционера мой дом не бывает заперт, а сам я не бываю занят: пожалуйте хоть в ночь, хоть за полночь — всегда рад. Филателист? Нумизмат? Садитесь. Значкист или этикетчик?
— Простите, не понимаю?
— Почему не понимаете? Или вы что — не коллекционер?
— Извините, нет.
Аполлон Игнатьевич озадаченно поглядел на своего посетителя, наморщил лоб.
— Странно. Елочка сказала, что сюда приходил давеча коллекционер, не то Грачев, не то Гусев… Выходит, это не вы? Вы, как теперь говорят, «по другому вопросу». Ну ладно: по другому, так по другому. Чем могу?
— Я, Аполлон Игнатьевич, хотел узнать из первых рук: как Хабаров? Вы летали к нему. Хабаров — очень дорогой мне человек. Ученик, друг, если хотите, продолжение мое в нынешней авиации.
Молча глядя в суконную зелень письменного стола, Барковский насупился. Алексей Алексеевич почувствовал, старик недоволен и нисколько не пытается этого скрыть.
— Странная получается штука, — заговорил Барковский, — не успел я прилететь от Хабарова, звонят от нашего министра: как? Потом от вашего: тоже как? Дальше начальник Центра лично интересуется и еще, и еще… а теперь вы…
— Хабаров, Аполлон Игнатьевич, всем очень дорог. Это испытатель высшего класса и превосходный человек… Собственно, я ведь не из праздного любопытства рискнул вас обеспокоить. Все эти дни думаю: как бы перевести Виктора Михайловича сюда, скажем, в главный госпиталь или в вашу клинику. — Заметив протестующий жест профессора, Алексей Алексеевич заторопился, не давая перебить себя: — Когда-то, теперь, правда, уже очень давно, у меня был механик Фома. Так вот, механик этот паковал в картонную коробку две сотни яиц и на спор сбрасывал яйца с плоскости… — Аполлон Игнатьевич, видимо, заинтересовался, во всяком случае, с лица его исчезла нетерпеливая гримаса, в глазах проблеснули какие-то озорные, задиристые искорки, и Алексей Алексеевич продолжал воодушевляясь: — Условия спора были жестокие — за каждое разбитое яйцо Фома обязывался расплатиться бутылкой коньяка. Только он никогда не проигрывал. Так неужели нельзя найти способ транспортировать человека, тем более что тут и расстояние не такое значительное? — В каком году бросал ваш Фома яйца с самолета? — деловито спросил Барковский и снова нахмурился.