Нерон. Родовое проклятие
Шрифт:
Я ожидал, что у него будет дрожащий, скрипучий, как у всех старикашек, голос, но он говорил внятно и уверенно.
– Некоторые так и отвечали, – признал Аникет, – но я проявил настойчивость.
Нас сопроводили в комнату для приема гостей, и Александр приказал принести освежающие напитки.
– Для особых гостей, – сказал он и подмигнул рабу.
Устроившись на диване, Александр посмотрел на меня. Я при этом продолжал стоять прямо перед ним.
– Ты любишь историю? – спросил он и только после этого предложил: – Садись, возьми вон тот табурет.
– Да, люблю, и это к лучшему, ведь, будучи тем, кто я есть, я обязан знать
– И кто же ты? И кто он?
Аникет посмотрел на меня, и я прочитал в его взгляде: «Расскажи ему, что знаешь; то, чему тебя учили».
– Во мне две части крови Марка Антония: от прадеда и прапрадеда; и одна – Октавиана Августа, от прапрадеда. А еще часть крови благородного Британника и…
– Хватит-хватит, – рассмеялся Александр. – Удивляюсь, как твоя кровь еще течет и вены не засорились от всех этих частей.
– Да, – с почтением в голосе согласился я, – порой у меня возникает именно такое ощущение.
Раб принес высокие кубки с соком из граната и яблок, а потом – выложенный перламутром поднос с темным виноградом.
– Тебе не помешает почистить кровь, – посоветовал Александр. – Отфильтруй всех призраков и оставь только то, что ты есть сам.
– Боюсь, отфильтровать кровь предков никому не под силу.
Александр вздохнул и поставил кубок на трехногий стол с мраморной в прожилках столешницей.
– А ты умен не по годам. Просто постарайся, чтобы твои потомки гордились частью твоей крови в своих венах. Смотри вперед, а не назад.
Последняя фраза старика меня совсем не порадовала. Что он хотел этим сказать? Что стер из памяти все, о чем я так хотел услышать? Я отпил глоток сока и опустил глаза.
– Да, в мои годы только и остается, что оглядываться назад, – заключил Александр. – Но большую часть своей жизни я старался этого не делать.
Какое облегчение! Он готов поделиться воспоминаниями!
– Однако Ификрат сказал однажды: «Мой род начинается с меня, а твой кончается тобой!» [14] Неплохой, кстати, получился бы девиз.
– Расскажи про Августа! – попросил я.
Такая просьба была самой безопасной: она не могла оскорбить, вызвать подозрения или помешать говорить свободно.
– Август…
Александр чуть вскинул голову и задумался, словно бы перебирая в уме воспоминания. У него было приятное лицо – тонкий прямой нос, высокие скулы и четко очерченный рот. Я бы легко представил, каким красивым он был в молодости. Я не видел ничего общего с бюстом Антония, с этой его мощной шеей, его я всегда представлял мускулистым и коренастым. Александр, судя по всему, пошел в Клеопатру. Какие у него были волосы – вьющиеся, прямые, густые или жидкие, – догадаться было невозможно: они превратились в несколько желтоватых клочков возле ушей.
14
Ификрат – афинский полководец, был сыном кожевника. Кто-то из аристократов вздумал посмеяться над его низким происхождением, и он парировал: «Мой род начинается с меня, а твой – кончается тобой!»
– Август… Сначала я видел в нем только врага – человека, который убил моих родителей, украл мою страну, взял меня в плен и отвез в Рим, будто военный трофей. Мне тогда исполнилось всего десять лет, и, хотя он сам был довольно молод, мне он казался чудовищем. Я не знал, что
Александр умолк и отщипнул от грозди очередную виноградину. Очевидно, эти воспоминания были столь далекими, что, проживая их в настоящем времени, он не чувствовал угрозы – напротив, получал удовольствие и будто подавал их мне как изысканное угощение.
Перебивать было бы невежливо, я терпеливо молчал.
– Стояла середина лета, – рассказывал Александр, – самое жаркое время года. Нас призвали участвовать в триумфе; его подручные заковали нас в тяжелые золотые цепи. Приказали медленно идти перед его колесницей. Это тянулось много часов. Мы шли мимо стен из людей; они глазели на нас, словно укрытых за холстами с изображением нашей матери. Они не насмехались, не глумились над нами, они приветствовали Августа, а нас просто не замечали. Когда процессия дошла до подножия Капитолийского холма, я сделал глубокий вдох и постарался взять себя в руки. Теперь нас должны были разделить, отправить в заточение и убить, как всех императорских пленников из триумфальной процессии.
Александр говорил спокойно. Вероятно, сопутствовавший тем событиям ужас с годами поблек и выветрился, как и сама память об ужасе.
– У меня было такое чувство, будто мать и отец наблюдают за нами. Я молил всех богов, чтобы они дали мне сил не опозорить их, не заплакать, не повести себя как трус. А потом Август спустился со своей колесницы, подошел к нам и взял нас за руки. Он провел нас к храму Юпитера на Капитолийском холме и позволил возложить на алтарь его лавровый венок триумфатора. После он приказал одному из своих рабов: «Отведи их домой». Он положил мне на плечи руки, у него были очень мягкие руки, и сказал: «Теперь у тебя новый дом». – Александр отщипнул еще одну виноградину и откинулся на спинку дивана. – Так мы стали жить с Октавией, его сестрой, в доме, полном его родственников. Мы с Селеной и нашей единокровной сестрой Антонией Старшей были примерно одного возраста. Нам было по десять, Антонии Младшей – восемь. Маленькому Птолемею, насколько я помню, было шесть.
Александр отпил большой глоток сока из кубка.
– Мы пятеро легко сблизились, Октавия была самой доброй мачехой, какую только можно себе представить. Она приняла нас и, хотя мы и были для нее постоянным напоминанием о бегстве мужа, не делала разницы между нами и родными детьми.
– А какими они были, мои бабки? – спросил я, ведь я происходил от обеих Антоний.
Александр улыбнулся:
– Обе достойны восхищения. Особенно Антония Младшая, от нее было просто глаз не оторвать. Жаль, что ты ее не знал. Кажется, она умерла в тот год, когда ты родился. – Александр посмотрел на Аникета. – Не ты ли сказал мне, что он родился в год, когда Калигула стал императором?
– Так все и было, – подтвердил Аникет. – В декабре.
– Антония умерла в сентябре, – сказал Александр.
При этом он тактично не упомянул о том, как именно она умерла – покончила с собой, хотя некоторые говорили, что ее отравил Калигула. В любом случае она испытывала такое отвращение к деградации, набиравшей силу вокруг нее, что с радостью покинула этот мир, чтобы встретиться с любимым супругом после разлуки в почти пять десятков лет.
– А что было со всеми вами потом? – спросил я.