Нерон. Родовое проклятие
Шрифт:
Так было, пока не пришло приглашение от Клавдия посетить его дворец, а затем вместе отправиться на гладиаторские бои. Я не горел желанием к ним присоединиться, но сердце грела надежда, что во дворце среди прочих музыкантов может оказаться тот молодой человек, играющий на кифаре. Ни Октавию, ни ее мелкого брата, только-только нареченного Британником, видеть мне не хотелось и уж тем более не хотелось повстречаться с Мессалиной. Но желания детей ничего не стоят, так что меня нарядили в окаймленную пурпурной лентой мальчиковую тогу и нагрузили множеством
– Ты, главное, не говори Мессалине, что она растолстела, и все будет прекрасно, – подмигнул мне Аникет.
– А она правда растолстела? – уточнил я.
Я не помнил ее такой, но вольноотпущенник Аникет был свободен гулять по городу и, значит, мог видеть ее совсем недавно.
– Ну, образ жизни, который она ведет, трудно назвать здоровым, – ответил Аникет.
Я пристал к нему с просьбой объяснить, что это значит, но он только покачал головой:
– Скажем так, она не слишком разборчива в еде.
И Аникет рассмеялся, довольный своей – непонятной мне – шуткой.
А вот теперь мне предстояло терпеливо наблюдать за тем, как и что она ест, – в перспективе было чем себя занять.
Мы выехали с виллы в одной карете, и там было довольно тесно, но потом, перед подъемом на Палатин, нас пересадили в паланкины, и дышать стало гораздо легче.
Как только мы прибыли во дворец, последовала волна бурных и неискренних приветствий. Мессалина изображала, будто рада видеть мою мать и меня. Я притворялся, будто рад видеть Британника и Октавию. Ну и они соответственно притворялись, будто рады видеть меня. Только Клавдий и Крисп ни во что не играли и держались достойно, как равные друг другу.
– Выживший на в-востоке! – с улыбкой приветствовал Криспа Клавдий.
– Покоритель Британии! – так же с улыбкой отвечал ему Крисп.
– О, н-нам есть что отпраздновать! С т-такими верными подданными, к-как ты, я спокоен и д-даже уверен – империя под надежной з-защитой.
Вскоре нас сопроводили в зал приемов, который я к тому времени еще не успел забыть. В воздухе парил легкий аромат: в чашах из гнутого стекла плавали лепестки красных и белых роз. Да и весь зал был окрашен розовым светом заходящего солнца.
– Мы так сожалеем, дядя, что не присутствовали на твоем триумфе, – заговорила мать.
– Да, он был в-великолепен, – ответил Клавдий. – Мы пригласили Луция, чтобы он смог им насладиться, но его наставники посчитали, что он еще слишком юн.
Естественно, я не мог предать Аникета, сказав, что мы все же были на триумфе, поэтому я просто с грустным видом склонил голову.
– Я подумываю сменить этих его учителей, – сказала мать. – Они вполне подходили для ребенка, но для Луция, каким он теперь стал…
Нет! Она не заберет у меня Аникета и Берилла! Но правда заключалась в том, что мать могла это сделать. А я – я был бессилен перед ее волей.
В разговоре возникла неловкая пауза, и Крисп поспешил ее заполнить:
– Британник! Такой чести удостаивались немногие: Сципион Африканский, Сципион Азиатский, Германик
И тут этот самый мелкий наследник прыгнул в круг собравшихся гостей и принялся скакать и кланяться. Лично мне показалось, что он просто маленькая обезьянка. Все умилялись, а этот малец улыбался еще шире.
Именно в этот момент я поймал на себе взгляд Мессалины. Да, она смотрела не на своего сына, а на меня. Я вяло улыбнулся и поблагодарил богов, что она не может прочитать мои мысли. А еще подумал, что она не такая уж и толстая; слова Аникета тогда так и остались для меня загадкой.
– Жду не д-дождусь, когда он получит этот т-титул, – сказал Клавдий. – Это б-будет истинная р-радость для меня. Теперь он – н-настоящая надежда династии.
– Мы все в ожидании его величия, – произнесла моя мать.
А затем все мои мысли о Британнике и Мессалине испарились – я был вознагражден за эту скукоту.
– Мои музыканты! – объявил Клавдий.
В зал вошли три молодых человека, и один из них был тот самый кифарист – тот, кого я не мог забыть. Он определенно был главным исполнителем из троих. По одну руку от него стоял юноша с авлосом [16] , по другую – юноша со свирелью.
Звуки кифары… Они пронзали и одновременно лились сладостно, как чистая радость. Неудивительно, что я не мог воспроизвести музыку в памяти, – такое наслаждение просто невозможно ни уловить, ни сохранить. Ее можно лишь слушать – слушать в упоении.
16
Авлос – древнегреческий духовой музыкальный инструмент, предположительно с двумя видами тростей: одинарной или двойной.
Но – как же меня это злило – гости продолжали болтать. Бессмысленные разговоры, реплики, визги Британника… В этом шуме тонула божественная музыка. Я на себе испытывал боль музыкантов, которые героически терпели оскорбительное поведение публики. Мне хотелось закричать и надавать пощечин всем гостям в зале. Я решил, что, когда вырасту – то есть стану достаточно взрослым, – обязательно это сделаю. Да, они не останутся безнаказанными. Каждая нота, каждый звук… Чтобы их расслышать, приходилось напрягать слух, это дорогого мне стоило.
– Спасибо, Терпний, что р-развлек нас, – бросил Клавдий, когда музыка умолкла.
Терпнием, как я догадался, звали кифариста – так я узнал его имя, и оно навсегда врезалось в мою память.
– Д-дорогая, – обратился Клавдий к Мессалине, – они участвовали в каком-нибудь п-представлении из тех, что ты видела? Ты так часто х-ходишь в театр.
Мессалина посмотрела на супруга из-под длинных ресниц:
– Если они там и были, я их не заметила.
– А скажи, Мессалина, какие пьесы тебе нравятся более других? – спросила моя мать.