Нераздельные
Шрифт:
— Нельсон? — изумляется Риса. — Тот самый юнокоп, которого ты подстрелил?
— Он больше не коп. Он теперь орган-пират и совсем трехнулся. Жаждет поймать нас с Левом. Да и тебя, наверно, тоже, если б смог найти.
— Отлично, — молвит Риса. — Добавлю его в список людей, желающих моей смерти.
Теперь, когда в их разговор затесался призрак Нельсона, Коннор обнаруживает, что вернуться к Леву — истинное облегчение.
— Словом, Лев совсем не вырос. Только гриву отрастил. Не нравится она мне. Висит ниже плеч.
— Что-то мне за него тревожно, — говорит
— Не стоит, — отзывается Коннор. — У арапачей он в безопасности. Сроднился с природой… или с чем они там, эти Люди Удачи, сродняются…
— Кажется, ты не слишком доволен.
Коннор вздыхает. Когда они с Грейс покидали резервацию, Лев носился со всякими бреднями насчет арапачей — как он поднимет их на борьбу против расплетения, все такое. Как будто это возможно! В некоторых отношениях Лев остался тем же наивным десятиной, каким был до того, как его спас Коннор.
— Говорит, что будет бороться с расплетением, но как он собирается это делать из резервации изоляционистов? На самом деле, я думаю, ему хочется исчезнуть с глаз в каком-нибудь безопасном месте.
— Что ж, если он обрел там покой, я за него счастлива. Тебе тоже стоило бы порадоваться за друга.
— Я и рад, — признается Коннор. — Наверно, просто завидую.
Риса улыбается:
— Да если бы ты нашел покой, ты не знал бы, что с ним делать!
Коннор улыбается в ответ:
— А вот и знаю! — Он наклоняется, как будто хочет что-то шепнуть ей на ухо, Риса наклоняется навстречу — и вдруг он быстрым движением облизывает ее мочку, в ту же секунду благополучно получая оплеуху. Может, надеется он, это собьет подругу с темы, но не тут-то было.
— Я скучаю по Леву, — говорит Риса. — Он вроде как брат. У меня никогда не было брата. Во всяком случае, я про это ничего не знаю.
— У меня есть, — роняет Коннор, сам не понимая, зачем он это сказал. Он никогда не говорил Рисе о брате. Жизнь до ордера на расплетение — как бы табу. Разговаривать о ней — все равно что вызывать духов.
— Он на несколько лет моложе тебя, так ведь? — интересуется Риса.
— Да, на три года.
— Точно, теперь вспомнила.
Коннор удивлен. Хотя чему тут удивляться? Вся жизнь знаменитого Беглеца из Акрона расписана прессой в мельчайших подробностях.
— Как его зовут? — спрашивает Риса.
— Лукас.
При упоминании этого имени Коннора накрывает мощнейшей волной эмоций — к такой он не готов. Чего тут только нет: и раскаяние, и сожаление, и обида. Да, обида, потому что родители выбрали Лукаса, а его, Коннора, отвергли. Он вынужден напомнить себе, что брат-то в этом выборе не виноват.
— Ты скучаешь по нему? — спрашивает Риса.
Коннор неловко пожимает плечами.
— Он, вообще-то, та еще заноза в заднице.
— Это не ответ, — усмехается Риса.
Коннор смотрит в ее прекрасные глаза, ставшие теперь зелеными, но не утратившие прежней глубины и выразительности.
— Иногда, — признается он.
Еще до того, как родители махнули на Коннора рукой, его постоянно сравнивали с Лукасом. Во всем: в оценках, в спортивных достижениях — и неважно,
— Не хочу говорить об этом, — произносит Коннор.
Он запирает свою старую жизнь и воспоминания о близких где-то в дальней кладовой сознания — так же надежно, как письма, запертые в Сонином сундуке.
4 • Лев
Это можно назвать чем угодно, только не покоем.
Он снова в кронах деревьев. Глухая ночь, полная, однако, звуков и жизни. Полог леса колышется, словно аквамариновые облака в голубом свете полной луны.
Лев опять следует за кинкажу, обезьяноподобным существом с огромными глазами — симпатичным, но смертельно опасным. Юноша знает, что гонится за собственным духом. Дух несется перед ним сквозь верхние ветви густого тропического леса, увлекая к чему-то, похожему на судьбу. Но судьба Лева — не неизбежная данность, а будущее, которое он может создать сам.
Леву часто снятся кинкажу и полет в кронах деревьев. Каждое посещение этого странного святилища предназначения придает ему сил, напоминает, что он трудится ради достойной цели.
Свои сны, замечательно яркие и живые, он всегда помнит после пробуждения. Это дар свыше, который он принимает с благодарностью. Дело не только в насыщенности и детальности пейзажа, делающих сновидение предельно осязаемым, но, скорее, в несущихся со всех сторон звуках ночной жизни — щебете, пении, стрекоте… В запахах деревьев и почвы далеко внизу — таких земных и в то же время надмирных. В ощущении ветвей, хлещущих его по рукам, ногам, хвосту… Да, хвосту, потому что Лев слился теперь со своим кинкажу. Он стал им, и это сделало его цельным.
Лев знает, что ждет дальше: край леса, край мира. Но на этот раз что-то явно не так. Внутри него нарастает некое зловещее предчувствие, какое не раз бывало у него в жизни, но впервые проявляется во сне.
Ночной бриз доносит до него какой-то неприятный запах. Дым! Умиротворяющий голубой пейзаж сначала окрашивается в лавандовый, а затем в багровый тона. Лев оборачивается и видит: позади встает полыхающая стена лесного пожара. Она пока еще далеко, не меньше мили, но огонь пожирает деревья с пугающей быстротой.
Звуки мирной ночной жизни превращаются в крики ужаса. Птицы всполошенно взмывают в небо, но, объятые пламенем, не успевают улететь. Лев поворачивается спиной к приближающемуся огню и стремительно прыгает с ветки на ветку, пытаясь убежать от пожара. Ветви возникают перед ним как раз там, где нужно; и он уверен, что смог бы уйти от таинственного пламени, если бы… если бы лес был бесконечен. Но это не так.
Он летит дальше, и скоро — слишком скоро — джунгли кончаются. Крутой обрыв отвесно уходит в бездонную пропасть забвения, и в небе перед Левом лишь луна, до которой, кажется, можно дотянуться рукой.