Нераздельные
Шрифт:
Уснуть и проснуться, обнимая девушку, единственную, которую ты когда-либо любил…
Знать, что вы оба владеете устройством, по мощи сравнимым с ядерной боеголовкой…
Чувствовать себя непобедимым, пусть лишь на краткий миг…
Всего этого достаточно, чтобы мир приостановился и начал вращаться в новом направлении. Во всяком случае, именно так сейчас все представляется Коннору. До сегодняшнего дня он цеплялся за ветхую ниточку надежды, но теперь надежда наполняет его до краев.
В жизни Коннора не было ни одного мгновения, которое он мог бы назвать прекрасным, но сейчас,
Однако такие моменты никогда не длятся долго.
Вскоре просыпаются остальные обитатели подвала. Бо объявляет, что книжный шкаф, дарящий Коннору с Рисой некоторое уединение, загораживает проход в туалет, и отодвигает его. Так начинается новый день. Ребята, живущие здесь, внизу, стали рабами рутинного существования; каждый занимается своим делом — или бездельничает — как будто ничто в их жизни не изменилось. А ведь перемены немалые, просто они еще об этом не знают. Мир только что перевернулся вверх тормашками; вернее, он возвратился в правильную позицию после многих лет стояния на голове.
Проходит еще несколько минут, и слышится грохот откинутой крышки люка, сопровождаемый возгласом Сони: «Эй, кто-нибудь, черт бы вас побрал, помогите мне!» Время завтрака.
— Может, ты бы пошел помог ей? — мягко предлагает Риса, зная, что ничто, кроме зова долга, не сможет оторвать Коннора от нее.
Наверху у Сони склад провианта, способный прокормить целую армию. Бо, Коннор и Грейс рьяно бросаются на помощь, еда в два приема доставлена вниз, и Коннор, в третий раз поднявшийся по лестнице, вдруг обнаруживает, что нести-то ему больше нечего.
Сегодня Соня отодвинула сундук в сторону как попало, смяв маленькую пластиковую корзинку для мусора.
Этот сундук вызывал у Коннора беспокойство с самого момента их прибытия сюда, но юноша опасался заговаривать о его содержимом. Коннор оборачивается и видит, что Соня ушла перепарковать свой Субурбан в каком-нибудь разрешенном законом месте.
Коннор остается с вместилищем писем один на один.
Не в силах сопротивляться его притяжению, он опускается перед ним на колени. Это массивная, старинная вещь. Антиквариат, без сомнения. Его украшают разноцветные наклейки, похоже, намертво вросшие в его поверхность. Трудно сказать, побывал ли в действительности старый сундук во всех этих местах или наклейки появились только после того, как он перестал путешествовать и превратился в мебель.
Коннор не отваживается открыть его — он знает, что внутри.
Письма.
Сотни писем.
Все они написаны беглецами, прошедшими через Сонин подвал. Большинство, полные горечи и обиды, разочарования и яростных «почему?», обращены к родителям. «Почему вы так поступили? Как вы могли?! Когда все стало так плохо, что вы решились на это?» Даже воспитанники детских домов, которых никто не любил, лишь терпел, тоже нашли, что и кому сказать.
Он задается вопросом: отослала ли Соня его письмо или оно все еще здесь, затерянное среди других гневных голосов? А что бы он сказал родителям сейчас? Он начал письмо с излияний ненависти за то, что они
— Я бы попросила тебя передвинуть сундук на место, но придется делать это самой, ведь ты в этот момент должен находиться по другую сторону люка. — Соня, подняв трость, указывает на крутые ступени, уходящие в подвал.
— Да. Иду. Не надо тыкать в меня палкой, я же не скотина какая-нибудь.
Соня на этот раз не огревает его тростью; но когда Коннор уже на лестнице, она легонько постукивает его по голове, чтобы привлечь к себе его внимание:
— Будь добр с ней, Коннор, — тихо говорит она. — И не обращай внимания на Бо. Он просто любит разыгрывать из себя начальника.
— Все нормально.
Коннор спускается, и Соня закрывает крышку люка. В подвале попахивает подростковым духом, как пелось в одной из довоенных песен. В Конноре на краткий миг рождается воспоминание без слов и образов, возникает то же ощущение, что и два года назад, когда он спускался по этим ступеням в первый раз. Чувство непобедимости, владевшее им с тех пор, как он проснулся, теперь приутихло, охлажденное этим воспоминанием.
Риса у своей аптечки возится с девочкой, у которой вспухла и слегка кровоточит губа.
— Ну я закусила губу во сне, и что? — Девочка ощетинивается, как ежик. — Ну у меня кошмары — и что?
Как только процедуры закончены, Коннор усаживается на стул для пациентов.
— Доктор, у меня проблемы с языком.
— И какие же? — осторожно спрашивает Риса.
— Мне все время хочется лизнуть ушко моей девушки.
Она одаривает его взглядом, в котором отчетливо читается: «Что ты дурака валяешь?» — и произносит:
— Сейчас позвоню юнокопам — пусть приедут и отрежут. Уверена, они блестяще решат твою проблему.
— И тогда какому-нибудь бедолаге достанется невероятно развитый орган чувств, — смеется Коннор.
Риса ждет, несколько мгновений изучая его пристальным взглядом.
— Расскажи мне про Лева, — наконец говорит она.
Коннор слегка разочарован — ему так нравилась их игривая беседа, и вот тебе на!
— Про Лева? А что тебя интересует?
— Ты сказал, что провел рядом с ним некоторое время. Какой он сейчас?
Коннор пожимает плечами, как будто это все пустяки, ничего особенного:
— Он изменился.
— В каком смысле — хорошем или плохом?
— Как сказать… Когда ты видела его в последний раз, он собирался взорвать себя, так что любое изменение может быть только в лучшую сторону.
К Рисе приходит следующий пациент с занозой в пальце, но, увидев, что они заняты беседой, ретируется.
Коннор понимает, что ему не отвертеться, поэтому рассказывает подруге все.
— После лагеря Лев через многое прошел. Да ты же знаешь, так ведь? Хлопатели пытались его убить. Потом его поймал этот мерзавец Нельсон, но Леву удалось уйти.