Нераздельные
Шрифт:
Подняв веки, он обнаруживает, что Дюван наклонился над ним и в глазах его странная тоска, словно ему на мгновение передалось все отчаяние расплетов.
— Пожалуйста, Коннор, не думай обо мне плохо.
Из клубка владеющих сейчас Коннором эмоций на поверхность вырывается самая сильная — гнев.
— Да что тебе за дело до моего мнения?! Скоро ты разорвешь меня в клочья и раздашь покупателям. Думаешь, если я прощу тебя — если хоть кто-нибудь из нас когда-нибудь простит тебя — это сделает тебя достойным прощения? Разбежался!
Дюван выпрямляется; личина отстраненной изысканности сменяется отчаянием,
— Давай заканчивать, — говорит Коннор, понимая, что тем самым приближает неизбежное, но если честно, ему теперь все равно. — Я устал от твоего вида. Расплети меня.
Дюван встает, и его внушительная фигура кажется не такой внушительной, а безупречная осанка — не такой безупречной. Он отводит глаза в сторону, не в силах выдержать горящий взор Коннора, и молвит:
— Как пожелаешь.
54 • Риса
Час спустя Риса сидит перед Org~ao Org^anico, опустив руки. В ее голове звучит «Реквием» Моцарта. Она цепляется за последнюю ниточку надежды, в то время как сзади на нее взирает Дюван, с комфортом развалившийся на софе. Самолет дрожит, попав в область турбуленции.
— Это происходит сейчас? — спрашивает Риса. Она отказывается смотреть на Дювана. И на ряды обвиняющих лиц перед ней. Она смотрит только на клавиши — белые и черные в мире неумолимой серости.
— Он скоро окажется в камере, если уже не там, — подтверждает Дюван. — Постарайся не думать об этом. Сыграй что-нибудь веселое.
Голос Рисы едва слышен, когда она шепчет:
— Нет.
Дюван вздыхает.
— Ну что за бессмысленное сопротивление! Ох уж эта твоя высокая мораль! Пик благородства, за который ты так цепляешься — не что иное, как зыбучий песок.
— И пусть он меня затянет.
— Он тебя не затянет. Ты ему не позволишь сделать это, и ты будешь играть. Возможно, не сегодня, но завтра или послезавтра. Потому что выживание заложено в твоей натуре. Видишь ли, Риса, выживание — это пляска между нашими потребностями и нашей совестью. Когда потребность очень велика, а музыка играет достаточно громко, мы пляшем усерднее, тем самым втаптывая нашу совесть в грязь.
Риса закрывает глаза. Этот танец ей хорошо знаком. Она танцевала его для Роберты и «Граждан за прогресс», когда согласилась выступать в защиту расплетения. Да, конечно, Рису шантажировали, и она делала это ради ребят на Кладбище, но все равно. Плясала? Плясала.
— Таков этот мир, — продолжает Дюван. — Взять хотя бы расплетение, этот грандиозный гавот общества с закрытыми глазами. Безусловно, когда-нибудь настанут времена, люди откроют глаза, посмотрят друг на друга и скажут: «Боже мой, что мы наделали?» Но не думаю, что это произойдет в ближайшем будущем. А до тех пор танец нуждается в музыке, хор должен петь. Дай ему голос, Риса. Играй для меня.
Но пальцы Рисы не отзываются на его просьбу, и Org~ao Org^anico продолжает хранить непреклонное молчание могилы.
55 • ИКАР
Черный
— Добрый день, КОНнорЛАСситер. Добро пожаловать в незабываемое путешествие! Я Интель-Капсула Автоматического Расплетения, ты можешь называть меня ИКАР.
Голос лишен пола, ровен, приветлив. ИКАР, похоже, и вправду намерена сделать этот день счастливейшим днем в жизни Коннора.
— Перед тем как начать, КОНнорЛАСситер, мы должны проработать несколько пунктов, чтобы переход в разделенное состояние прошел как можно более гладко и эффективно. Пункт первый: определение уровня комфорта. Пожалуйста, оцени свой уровень комфорта по шкале от одного до десяти, где десять — самый высокий уровень.
Коннор решает не удостаивать машину ответом.
— Прошу прощения, ответ неясен. Пожалуйста, оцени свой уровень комфорта по шкале от одного до десяти, где десять — самый высокий уровень.
Сердце Коннора не подчиняется ему, оно колотится, как сумасшедшее. Юноша пытается успокоиться, говоря себе, что он всего лишь один из многих, ушедших этим же путем. Что прожил еще целых два года после подписания ордера. Такое мало кому удавалось.
— Хорошо, будем полагать, что уровень твоего комфорта удовлетворительный. В течение следующих секунд ты ощутишь покалывания с обеих сторон шеи — это я буду вводить анестезирующую синтетическую плазму, призванную облегчить разделение; благодаря ей ты не будешь чувствовать ни малейшей боли. Пока я этим занимаюсь, давай настроим твое путешествие под тебя. Я могу спроецировать ряд прекрасных пейзажей. Пожалуйста, выбери из следующего: горная цепь с высоты птичьего полета; океанское спокойствие; оживленный городской пейзаж; всемирные достопримечательности.
Коннор пытается подавить страх, но не может. А он-то думал, что стойкости ему не занимать. Теперь он жалеет, что не нашлось никого, кто сделал бы то же самое, что он сделал для Старки, то есть убил бы, до того как ИКАР запустила в него свои когти.
— Повторить меню? Пожалуйста, скажи «да» или «нет».
— Заткнись! — выходит из себя Коннор. — Заткнись, сволочь!
— Прошу прощения, ответ не засчитывается. Поскольку ты, по-видимому, затрудняешься с выбором, я оставляю его за собой. Твой выбор… всемирные достопримечательности.
Перед Коннором проплывают различные картины, сменяясь в медленном, безжалостном ритме: гора Рашмор, Эйфелева башня, мост Золотые Ворота… Коннору трудно разобраться, где кончается он, а где начинается уже не он; анестезия размывает эту границу. Образы наводняют его мозг, словно спроецированные туда напрямую.
— Сейчас у тебя появится легкий зуд в конечностях, наиболее заметный в запястьях, локтях, коленях и лодыжках. Это абсолютно нормально, для волнения нет причин.
Великая Китайская стена. Скала Гибралтара. Ангкор Ват. «Над Коннором Ласситером никогда не будет заходить солнце. Между моими отдельными частями пролягут тысячи миль». Стена Плача. Пизанская падающая башня. Ниагарский водопад. «Я что, отправлюсь во все эти места? Будь моя воля, то черта с два».