Неосторожность
Шрифт:
Положение спасает Мэдилейн. Она поворачивается, смотрит на Клэр, сидящую рядом со мной на заднем сиденье, и произносит:
– Надеюсь, ты понимаешь, что Клайв нес бред?
Клэр благодарно шмыгает носом:
– Спасибо, Мэдди.
– Нет. Не надо меня благодарить. Меня просто бесит от того, что такие, как он, считают себя вправе отравлять людям жизнь из-за того, что сами несчастны. Он дурак и пытался сделать больно тебе и нам. Мы задели его гордость, ему нужно было отыграться.
Я никогда прежде ею так не гордился. Она всегда умела отбросить все наносное и сосредоточиться
Гарри ведет машину, смотрит на дорогу. Он бросает на Мэдди быстрый взгляд и улыбается, а она улыбается в ответ. Все плохое забыто; порядок и доверие восстановлены.
– Ты видела его лицо, когда он решил, что я буду его бить? – спрашивает Гарри.
Мэдди смеется.
– Да! Возникло ощущение, будто он сейчас расплачется. А почему ты его, кстати, не ударил? Видит бог, он заслужил это.
– Не те времена, родная. Я бы не удивился, если бы Клайв привел на обед толпу юристов, надеясь, что я именно так и поступлю. Теперь никого нельзя ударить, чтобы на тебя не подали в суд. С моим приятелем такое было пару лет назад. Его судили. Юристам лишь бы поразвлечься. Извини, Уолтер, не хотел тебя обидеть.
– И не обидел, – замечаю я.
Мэдди поворачивается к Клэр:
– Он мог так поступить? Это в его духе? Господи, какой ужас.
– Я не знаю. Поначалу он был очень милым. Я только тут его увидела с другой стороны. В Нью-Йорке он был славный, красивый, успешный…
– Отличная добыча, – усмехается Мэдди.
– Здесь он оказался иным, он просто был…
– Кем? – спрашивает Гарри.
– Он был… – начинает она, но вовремя останавливается и произносит не то, что хотела: – Он был ненастоящим. Вот. Подделкой. Понимаете? Вот так вдруг, здесь, в этом чудесном месте, рядом со всеми вами он оказался подделкой. Как фальшивый бриллиант, если его положить рядом с настоящим при правильном свете.
Мы въезжаем на дорожку. В нескольких окнах горит свет. Няня не спит. Нэд и Сисси, судя по всему, отправились ко мне. Я прощаюсь и следую за ними, находя путь, как слепой монах в знакомом лабиринте.
6
День труда. Последний победный клич лета. Темнеет уже раньше. Осень стоит на пороге, ждет. Выходя вечером, берешь с собой свитер.
Клэр едет в моей машине. Она приезжала каждые выходные. Теперь она – одна из нас, часть ядра, которое остается неизменным, какие бы второстепенные персонажи ни прибивались к нам в ресторанах, на вечеринках с коктейлями, на пляже или в ленивые полуденные часы у Уинслоу, вечерами, когда играли в шарады, на прогулке на моей маленькой яхте, на девятом дне рождения Джонни, искупаться вместе голышом или послушать Верди под звездами. Мы все загорели.
Я настоял, чтобы выехать в четверг вечером, велел ей сказаться на работе больной. Никого не будет, объяснил я. Все уже уезжают. Мы отправимся ранним вечером. Пообедаем, поболтаем. Я использую эту возможность, чтобы узнать ее поближе. Клэр на сей раз остановится у меня. И Нэд с Сисси тоже. Они приедут завтра. Уинслоу в выходные принимают других гостей.
Я заказываю нам обоим мартини. Она тоже к нему пристрастилась. Не больше двух
Мы обедаем в городе, в итальянском ресторане. Он открылся в пятидесятых годах. Кабинки обтянуты красной искусственной кожей, на меню нарисована Пизанская башня. Это последнее заведение на Ньютаун-лейн, сохранившееся со времен моего детства. Даже хозяйственный магазин закрылся. Мне в этом ресторане нравятся две вещи. Во-первых, он демократичный. Я видел, как кинозвезды здесь сидят за соседними столиками с рыбаками, у которых обветрены шеи, и их семьями. Во-вторых, тут подают изумительную тонкую пиццу.
Я расспрашиваю Клэр: где родилась, жила, училась, что изучала, почему работает там, где работает, кто она. Правая рука у меня так и чешется записать ее слова в желтый юридический блокнот, но я все неплохо запомню.
Клэр «сотрудничает со следствием», джин развязал ей язык. А я веду себя идеально: не агрессивен, внимателен, сочувствую. Она рассказывает мне об отце, о своей матери-француженке, о младшем брате, программисте, который живет в Калифорнии. Но я знаю, что у свидетелей свои интересы. Они могут солгать, подтасовать факты. Могут быть обидчивы и закрыты, выдавать лишь самые скудные сведения. Некоторые хотят мне понравиться, думая, что это повлияет на мое понимание закона.
Совершенно ясно, что Клэр хочет мне понравиться. Не в романтическом смысле, увы. Нет, для этого она со мной слишком непринужденно держится. Ведет себя так, словно я – перспективный работодатель. Хочет предстать передо мной в лучшем свете, получить мое одобрение. И перед ней трудно устоять. Клэр смеется моим шуткам, задает вопросы, вытягивает из меня истории. Мало что так нравится мужчине, как звук собственного голоса и понимающий слушатель, а лучше слушательница.
Разговор заходит о Гарри и Мэдилейн.
– Расскажи мне про них еще, – просит Клэр. – Вы с Мэдди всю жизнь друг друга знаете. Я таких, как они, не видела. Они действительно так счастливы, как кажется?
Мы почти допили вино. На тарелке остались корки и одинокие ломтики оливок.
Я пожимаю плечами.
– Кто же знает? Счастье – химера. Вопрос в том, перевешивает ли счастье разные беды; в любом союзе есть и то, и другое. Наверное, все дело в том, чтобы счастья было больше, чем остального. А у Мэдди и Гарри, вынужден признать, счастья больше. Я их хорошо знаю и, надо сказать, не видел, чтобы два человека так подходили друг другу. Они умеют и работать вместе, и веселиться.
Я не виню Клэр за любопытство. Бывают пары, которые так действуют на людей. Вокруг них есть золотая аура, нечто почти осязаемое, заставляющее их светиться ярче остальных. Словно они идут по жизни в свете прожекторов. Когда они входят в комнату, их нельзя не заметить.
С Клэр я разговорчив. Есть даже какое-то облегчение в том, что можно поделиться мелкими секретами. Я столько видел и столько про них знаю. Наверное, так себя чувствуют слуги, шушукаясь за кухонным столом, во все посвященные, но не включенные.