Ненависть

Баксбаум Джулия

Эм.

Я специально не останавливаюсь, чтобы подумать, не выглядит ли это как преследование, или чтобы проверить опечатки. Я просто жму на кнопку «отправить», и мое послание летит через весь Манхэттен; на этот раз оно кажется мне шариком в гигантском пинболе, который добирается до пригорода, ускользая от автомобилей и людей, от всего, что мешает набрать очки. Может быть, Эндрю отобьет его назад, воспользовавшись его же кинетической энергией, и мы некоторое время будем гонять этот шарик туда-сюда, машина закрутится, и в результате это свяжет нас, мы начнем снова общаться. Но вместо этого шарик опускается

прямо в левую нижнюю ямку, и сразу же начинает мигать лампочка окончания игры. В отношении Эндрю уже все ясно, шансов у меня нет.

Через пять минут я получаю новое письмо.

Кому: Эмили М. Пратт, [e-mail]

От кого: Эндрю Т. Уорнер, [e-mail]

Тема: В ответ на: Привет

Я ездил навестить дедушку Джека ради самого себя. Не ради тебя. Думал, что мне нужно с ним попрощаться лично.

Эмили, я не знаю, как сказать это деликатно, я даже не уверен, что есть деликатный способ говорить такие вещи, поэтому просто скажу как есть.

Пожалуйста, перестань писать мне. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Эн.

Я понимаю, что заслужила это. Я заслужила все — слезы, боль, потерю, потому что я разбила нас. И я могу сделать только одно — написать в ответ Эндрю лишь одну фразу:

Я бы отдала тебе свою почку.

А еще я могу не нажимать на кнопку «отослать».

ГЛАВА 26

Сегодня на докторе Лернер кимоно из розового шелка с длинными и широкими рукавами. В ее кабинете снова темно, но к этому моменту я уже рассмотрела ее достаточно хорошо и с уверенностью могу сказать, что ее этническая принадлежность не соответствует ни одному ее костюму. Хотя черты ее лица по-прежнему нечетки и переменчивы. Иной раз, когда ее волосы зачесаны назад и прикрыты головным убором, мне кажется, что она годится мне в бабушки; сейчас эти каштановые локоны волнами обрамляют ее лицо, и я думаю, что ей вряд ли больше сорока.

— Я сегодня видела мою маму, — говорю я, едва опустившись на кушетку.

— Вот и расскажите мне об этом. — Доктор Лернер не клюет на мою удочку. Она терпеливо ждет моего ответа, как будто у меня может быть удовлетворительное объяснение тому, что я видела свою маму, умершую пятнадцать лет назад. Как будто я в своем уме.

— О’кей, я вообще-то маму не видела. На самом деле она мне просто померещилась, что случается со мной довольно часто. Я нахожусь в метро, в магазине или еще где-нибудь и вдруг вижу в незнакомой женщине свою маму.

Я пытаюсь сесть так, как доктор Лернер, но получается только полулотос, потому что левая нога меня подводит.

— Продолжайте, — говорит она.

— Ну, обычно толчок дает какой-нибудь пустяк. Прическа, форма ее уха или то, как на ней сидят брюки, и вот я на миг, всего лишь на миг, убеждена, что эта женщина — моя мама. А потом я быстренько сочиняю замысловатую историю о том, каким образом она может быть до сих пор жива. Чтобы сделать правдоподобным тот факт, что мама едет со мной в поезде № 6 или встречается мне где-то еще. Фигня какая-то, правда?

— Полнейшая фигня, — говорит доктор Лернер таким тоном, словно совершенно так не считает. — Расскажите мне, что случилось сегодня.

— Я стояла, ожидая зеленого сигнала светофора,

на перекрестке, точнее на северо-восточном углу пересечения Двадцать третьей улицы и Третьей авеню, и заметила эту женщину прямо передо мной. В ее ресницах или разрезе глаз было нечто, заставившее меня на секунду подумать, — только лишь на секунду, не больше, — а может быть, это моя мама? Через пятнадцать лет она ведь должна выглядеть совсем по-другому, верно? Я тут же выдумала какую-то дурацкую историю, чтобы убедить себя в этом. А потом я остановилась, сообразив, что занимаюсь глупостями, и пошла покупать новое белье, потому что ненавижу стирку.

— Расскажите мне ту дурацкую историю, которую вы выдумали, и о своих чувствах, связанных с ней, — говорит она, расставляя в воздухе кавычки вокруг слов «дурацкую историю», и протягивает мне коробку с салфетками, несмотря на то что я не плачу. Я беру ее просто на всякий случай, а вдруг ей виднее, понадобится она мне или нет.

— Это прозвучит странно, но на этот раз я подумала, что весь тот день в больнице, когда я видела, как она умирает, был тщательно спланированной мистификацией. Возможно, моя мама была замешана в каком-то грязном мафиозном бизнесе или в чем-то подобном, и сейчас она находится под прикрытием программы защиты свидетелей. — Когда я произношу эти слова вслух, я чувствую, как глупо они звучат; хуже того — они отдают мелодрамой. Но почему-то тогда на краткий миг эта история показалась мне правдоподобной. — Ну, знаете, например, в Коннектикуте сплошь и рядом в мафию внедряют учителей английского языка.

— Но что вы чувствовали? Это и есть самое интересное. Мы можем извлечь отсюда важную информацию, чего вы, по всей видимости, пытаетесь избежать.

Все мое внимание поглощено коробкой с салфетками, я начинаю играть с ней. Подбрасывать и ловить.

— О’кей. Что я при этом чувствовала? — Я еще несколько раз подбрасываю коробку вверх, наблюдая, как она переворачивается.

— Да, Эмили, что вы при этом чувствовали? — Она ловит коробку в воздухе и кладет ее на кушетку рядом со мной.

— Мне кажется, я чувствовала себя хорошо. Потому что, на мой взгляд, самое ужасное в смерти мамы — это ее окончательность. Я уже больше ее никогда не увижу. То есть все копчено. Все было кончено пятнадцать лет назад. Это действительно страшно.

Я чувствую, как после этих слов внутри у меня что-то сдвигается. По щекам начинают течь слезы, слишком внезапно, и я не успеваю их остановить. Я хватаю салфетку и злюсь на доктора Лернер за то, что она и тут опередила меня на шаг.

— Поэтому фантазии о том, как это могло оказаться неправдой, даже такие глупые, как последняя, про мафию, дают мне секунду надежды. Или вероятности. Или еще чего-то. И прежде чем я успеваю осознать их ненормальность, я чувствую, то есть мне кажется, что я чувствую… я чувствую облегчение, — говорю я.

— Я совсем не считаю, как вы выразились, ненормальным то, что вы постоянно ищете способ бегства. По-моему, это очень распространенный вариант поведения, в котором есть глубокий смысл. Но я хочу, чтобы вы подумали о других способах, при помощи которых вы находите облегчение, — говорит она, снова расставляя невидимые кавычки вокруг слов «ненормальным» и «облегчение». Если бы я не была так увлечена своими рыданиями, я бы посмеялась над ее жестом. — Мы с вами здесь занимаемся в основном тем, что раскрываем ваши защитные механизмы. Потому что со временем здоровые защитные механизмы могут начать мешать нам жить своей жизнью.