Ненависть
Шрифт:
Думаю, не имеет значения, что нам почти нечего было сказать друг другу за ленчем, потому что нас постоянно кто-то перебивал. Я уверена, что отец потому-то и захотел для начала прийти сюда; прекрасная возможность совместить бизнес с долгом. Мужчины и женщины с серьезным видом подходят, чтобы пожать отцу руку и сердечно похлопать его по спине. На наших лицах застыли дружелюбные улыбки — это наша работа, поскольку мы возглавляем когорту, соединенную множеством связей. Также подходят и живущие по соседству люди, которых я знаю долгие годы, но редко о них вспоминаю. Их имена всплывают в памяти только теперь,
По пути в дамскую комнату — «попудрить носик» — по очереди, по одной к нему подходят несколько разведенных женщин. Они чмокают отца в щеку, обволакивая его духами, соблазняя видами своих декольте и делая намеки, такие как «мы обязательно должны за это выпить». Он принимает их подношения изящно, как будто удивлен их вниманием и не замечает их голод, хотя, с тех пор как умерла мама, отец — самый завидный холостяк в Гринвиче. Он привлекательный и успешный вдовец; а это означает, что у него нет ни надоедливой бывшей жены, ни репутации вечного холостяка. К его чести надо сказать, что он никогда не пытался воспользоваться своими возможностями, оставаясь с этими женщинами на дружеской ноге: частично — чтобы сохранить их достоинство, частично — чтобы сохранить их голоса.
Думаю, что именно старые друзья семьи больше всего напоминают мне, почему я никогда не любила здесь бывать. Из-за беззастенчивой саморекламы. Мы слышим о дочерях, вышедших замуж в «семьи, занимающиеся хедж-фондами»[41], о домиках для отдыха площадью 750 квадратных метров, об окончании престижнейших учебных заведений из «Лиги плюща»[42]. Я сделала одной даме комплимент по поводу ее сумочки, на что она ответила: «А, эта маленькая вещица?», а потом шепотом добавила: «Это Марк Якобс, из “Барнейс”»[43], как будто ее приводит в замешательство, что такие вещи настолько легкодоступны для масс. Мы также слышим подчеркнуто радостный шепот о чужих несчастьях — банкротствах, раке, разводах.
Нельзя сказать, что я считаю богатство само по себе неудобным. В конце концов, я была сотрудником АПТ, где партнеры ежегодно зарабатывают миллионы долларов. Меня приводит в уныние культура конкуренции, замешанная на злорадстве. В итоге я чувствую, что провела последний час так, как будто пообщалась с Кариссой. Словно меня выгоняют из игры, в которую я даже не играю.
Каким-то образом мне удается избегать разговора о своей работе, пока мы не переходим к тыквенному пирогу. Заметьте, нам дали не по куску пирога, а принесли по маленькому пирожку с круглой маленькой корочкой. Думаю, что они должны считаться здесь прелестными, эти карлики.
— Так как у тебя на работе? — спрашивает отец, возвращаясь к теме, которая всегда служила нашим спасением. Я, конечно, понимала, что к этому идет, но еще не решила, что мне отвечать. Если я скажу правду, самое худшее, что может случиться, — отец рассердится на меня. Если я совру, не случится ничего.
Я вру.
— Все хорошо, — говорю я. — Работаю.
— А дело «Синергона»? Как движется оно?
— Нормально. Хотя я не могу об этом говорить. Специфика отношений адвокат — клиент.
— А. — Лицо отца вытянулось. Я не знаю точно, потому ли, что я
— А как твоя работа? Есть какие-нибудь важные новости из кабинета губернатора?
— Я рад, что ты спросила. Я с гордостью могу заявить, что только в этом году мы создали пятнадцать тысяч новых рабочих мест. — От меня потребовалось всего лишь задать вопрос. Весь остаток ленча и всю поездку в машине в Ривердейл мы провели, обсуждая политику Коннектикута, хотя и стали при этом настоящими специалистами в области того, как обходить вопросы идеологии.
— Итак, скажем, ты находишься в студии «Фокс Ньюс» и тебе нужно парировать нападки Билла О’Рейли. Что бы ты сделала? — спрашивает он.
— Облевала бы ему туфли.
— Будь серьезной, Эмили. Если у тебя твердые убеждения, тебе необходимо научиться их продавать. Это уже не просто идея. Это упаковка. Это способность подавать идею.
— Я знаю, как вести полемику, — говорю я. — Я училась в школе права.
— Ты не понимаешь, о чем я. Речь идет не о полемике. Речь идет о пиаре. О том, как вывернуться. Например, ты должна начать свое высказывание примерно так: «Я уверена, вы со мной согласитесь, что бла-бла-бла-бла-бла», — продолжает он. — Это заставляет противника высказываться против того, с чем невозможно спорить.
— Значит, ты утверждаешь, что все дело здесь в силе напора, — говорю я. — Намного труднее спорить с бессодержательными высказываниями, чем с конкретными. Здесь невозможен компромисс без сдачи позиций.
— Точно. Я имею в виду, весь фокус в том, чтобы говорить, ничего не сказав. Все искусство заключается в этом.
— Говорить, ничего не сказав?
— Да, говорить, ничего не сказав.
— Я это умею.
* * *
— Черт, что вы так долго, ребята? — спрашивает дедушка Джек, когда мы заходим к нему в комнату в «крыле постоянного ухода». Он сидит в кресле и листает старый номер журнала «Нэшнл Джеографик» с фотографиями полуобнаженных туземных женщин. По случаю праздника нянечек сейчас мало, и место выглядит пустынным. Люди махнули на все рукой, собрали свои вещи и убыли либо домой, либо на небеса. Дедушкино резкое приветствие — неважное вступление к нашему визиту. Возможно, я слишком большая оптимистка, если надеюсь, что день пройдет хорошо.
— Привет, дедушка Джек, — говорю я и чмокаю его. Сиделка, которую я наняла для ухода за дедушкой, вскакивает на ноги, смотрит на свои часы, потом — на меня. Я кивком разрешаю ей идти, но я настолько расстроена, что забываю поблагодарить ее и спохватываюсь только тогда, когда она уже стоит в дверях.
— Привет, папа, — говорит отец и пожимает дедушке руку.
— Где вас, черт возьми, носило, ребята? — спрашивает дедушка, отмахиваясь от наших приветствий. — У нас было заказано на 5:30.