Немертвые самураи
Шрифт:
— Мальчик, — сказал Киба, прерывая свое обычное молчание, голосом, похожим на удар кинжала, — у тебя проблемы с твоим учителем, это одно. Но не смей проявлять к нему неуважение, как ты только что сделал. — Настроение у костра радикально изменилось. Ронин посмотрел на Цуки, у которой отвисла челюсть, когда она собиралась впиться зубами в шашлык из жареной рыбы. Она выглядела ошеломленной тоном синоби.
— Тебя никто не спрашивал…
— Сколько тебе лет? — перебил его синоби.
— Четырнадцать, — гордо ответил Микиносукэ. — Я думаю.
— Четырнадцать, — повторил Киба, кивая. — Ты знаешь, что в этом возрасте твой учитель покинул свой дом, один, без
— Это было до того, — ответил Микиносукэ, хотя Ронин уже слышал, как слабеет его непокорность.
— До того? — усмехнулся старый синоби. — До того, как он дюжины раз сражался насмерть с мастерами? Или до того, как он проверил свое кэндзюцу против старых, испытанных техник? Миямото-доно было тридцать, когда мужество покинуло его. Задумайся об этом на секунду, сопляк, он был более чем в два раза старше тебя, прежде чем страх, наконец, овладел им. Почему бы нам не поговорить об этом, когда тебе исполнится тридцать, Микиносукэ-кун? [18]
Тишина вокруг костра была оглушительной. Цуки медленно отправила шпажку в рот, и звук ее жевания заглушил все остальное. Дзенбо счастливо улыбнулся, но остальные, включая Ронина, остались ошеломленными.
18
кун — именной суффикс в японском языке, который означает значительную близость, но, обычно, подразумевает отношение старших к младшим, особенно к юношам до 20 лет.
— И не говори о таких вещах в присутствии молодой девушки, Тадатомо, — продолжил синоби.
— Все в порядке, — ответила Цуки, приходя на помощь самураю, который, вероятно, почувствовал, что настала его очередь получить взбучку. — Я путешествую с этими двумя уже пару лет. И они не отличаются сдержанностью. — И, как только она это сказала, из того места, куда она указала большим пальцем, донесся стон.
Ронин попытался подавить смешок, но, взгляд на Тадатомо, который тоже пытался это сделать, заставил их обоих засмеяться. Сдержанный смех вскоре перешел в хохот, и даже Дзенбо и Киба не смогли удержаться. Единственным, кто не оценил юмор ситуации, был Микиносукэ, который все время хмурился.
Ночь стала такой тихой, какой только может быть ночь в начале зимы. Насекомые не беспокоили, не было ни сильного ветра, ни дождя, и, поскольку поблизости никто не жил, было просто тихо. Даже ритмичный храп Юки или осторожная заточка Кибой своего многочисленного оружия, не должны были помешать Тадатомо заснуть. Нельзя было отрицать, что он не мог уснуть. И не только он. Он открыл так и не заснувшие глаза, услышав какой-то звук неподалеку, и увидел, что Мусаси сел. Воин уставился на угасающий огонь и вздохнул.
— Тоже не спится? — спросил Тадатомо, прекращая борьбу.
— Боюсь, что да, — ответил Мусаси. Даже в темноте Тадатомо мог прочесть страх, появившийся на лице воина.
— Знаешь, завтра может ничего не случиться, — сказал Тадатомо, развязывая шнурок на своей тыкве. — Нет никакой гарантии, что мы найдем вход в Онидзиму.
— Даже если мы не найдем вход, — ответил Мусаси, — рано или поздно нам придется столкнуться
Тадатомо одобрительно наклонил голову, когда тыква коснулась его губ. По какой-то причине его не волновало, что может их ожидать; его беспокоило только то, что стоит прямо перед ним. Отец учил его смотреть вперед и никогда не оглядываться назад, и на этот раз, возможно, это была мудрая идея, сказал он себе. Движение вперед было загадкой, выходом за пределы уверенности, и это выводило фехтовальщика из себя.
— Чем я могу тебе помочь, Миямото-доно? — с сочувствием спросил самурай.
— Если я не прошу слишком многого, — не задумываясь, ответил воин, — глоток этого может принести большую пользу.
— Сомневаюсь, — ответил Тадатомо, все еще держа в руке тыкву с саке. — Но мы никогда не узнаем, если не попробуем.
С этими словами он бросил бутылку воину, который выглядел так, словно не мог поверить в то, что только что произошло. Тадатомо усмехнулся, увидев, как знаменитый Мусаси Миямото уставился на простую тыквенную бутыль, словно монах на священную сутру. Пробка выскочила из горлышка, и Мусаси благоговейно поднес ее к губам, затем нахмурился.
— Хонда-доно, — позвал он, опуская тыквенную бутылку. — Она пуста. — Его голос прозвучал почти разочарованно.
— Боюсь, что так, — ответил Тадатомо. Фехтовальщик понял, что его печаль была искренней.
— Как давно это было? Она уже даже не пахнет саке.
— Восемь лет, — сказал Тадатомо.
— Восемь лет, — повторил Мусаси, восхищенно качая головой и возвращая пустую бутылку ее владельцу.
— Алкоголь разрушил мою жизнь и честь моей семьи, — продолжил Тадатомо. — Из-за этого я потерял уважение своего брата и то немногое, что у меня было для себя. Восемь лет назад я стоял у обрыва и вылил содержимое этой тыквы в море. Оставалось либо так, либо прыгать. — Самурай вспомнил шум разбивающихся о берег волн и смех пролетающих над ним чаек, призывавших его стать их следующим блюдом. Казалось, это было в другой жизни. — Сначала запаха было достаточно, чтобы утолить мою жажду, но, когда он тоже исчез, мне пришлось довольствоваться ощущением тыквы на губах. Думаю, скоро мне и это больше не понадобится.
— И тогда ты вернешься к своему брату? — спросил Мусаси. — Тадамаса — мой друг, — пояснил фехтовальщик в ответ на замешательство Тадатомо. — И он скучает по тебе.
— К сожалению, моему брату придется подождать, — сказал Тадатомо, и комок в горле сделал его голос немного хриплым. — Мне нужно кое-что найти, прежде чем я смогу показаться ему на глаза.
— Достаточно честно, — ответил Мусаси.
— Приношу свои извинения, — сказал Тадатомо, пытаясь сменить тему.
— В этом нет необходимости. Разговор с тобой, Хонда-доно, стоит бутылки хорошего вина.
— Вряд ли, — с усмешкой ответил Тадатомо. — Но, думаю, это все, что ты можешь получить сегодня вечером. И на твоем месте я бы не беспокоился о том, что завтра появятся враги.
— О? Почему? — спросил Мусаси.
— Потому что они вполне могут появиться сегодня ночью, — со всей серьезностью ответил самурай, прежде чем маска слетела с его лица, и он широко победоносно улыбнулся вслед за отчаянным вздохом Мусаси.
— Мне любопытно, — сказал Ронин, разглядывая дно того, что, должно быть, было небольшим прудом на заднем дворе особняка. Теперь это был всего лишь высохший участок земли, покрытый водорослями и рыбьими костями. — Что именно ты написал на обратной стороне своей эма?