Немертвые самураи

Ву Баптист Пинсон

— Прошу прощения, Икеда-доно [6] , — ответил Ёсинао с извиняющимся поклоном. — Я не хотел вас оскорбить.

— Я не обиделась, — ответила Юки.

— Если вы не возражаете против моего вопроса, — спросил даймё, — вы дочь Икеды Сен?

— Да, — с гордостью ответила женщина. Ронин понял по реакции охранников, что вопрос был задан для их же блага. Он тоже знал о грозной репутации Икеды Сен, величайшей онна-муша гражданской войны.

— Амэ — капитан отряда мушкетеров моей матери, — продолжила Икеда Юки. — А это моя сестра, Цукихимэ.

6

«— доно». По смыслу близко к нашему «сударь/сударыня». Суффикс,

употреблялся равными по положению самураями при обращении к друг другу.

— Клан Икеда был моим другом на протяжении десятилетий, — ответил Ёсинао Токугава, когда две другие женщины поклонились еще раз. — Я чувствую себя намного лучше в вашем присутствии. Пожалуйста, присаживайтесь. Это не займет много времени.

Юки, Цуки и Амэ, сказал себе Ронин, когда три женщины повернулись, чтобы сесть. Цуки и Юки совсем не походили друг на друга, если не считать вздернутого носа. Одинокий воин склонил голову, когда младшая поймала его взгляд и сдержанно улыбнулась в ответ. Они заняли три мата с правой стороны, оставив лучницу сидеть рядом с синоби, что та и сделала, даже не вздрогнув.

Тот же слуга налил им по чашке и по пути воспользовался случаем, чтобы наполнить чашки остальных.

Ронин хотел спросить, что все это значит, но поскольку больше никто не произнес ни слова, он тоже промолчал. Несмотря на высказанные ранее возражения, мушкетер использовала это время, чтобы почистить дуло своей тэппо, умело высыпав кусочки бумаги и порох в специально предназначенный для этой цели кусочек ткани. Треск от ее быстрых, но осторожных манипуляций вскоре сменился звуком шагов, доносившихся из центра храма.

Занавеси снова раздвинулись прямо перед главным зданием, как раз там, куда вела центральная лестница, и в проем вошли еще два воина. Или, точнее, как заметил Ронин, самурай и его ученик.

Мальчик, которому было около четырнадцати лет, задыхался, был весь в крови и поту, его волосы торчали во все стороны, несмотря на повязку, которая изначально удерживала их на месте. Он держал и свою катану, и вакидзаси наготове, хотя они уже многое повидали, судя по красным пятнам на них.

Его учитель спокойно шел позади, скрестив руки на груди, одетый в безупречную белую рубашку-ситаги поверх красной хакама. Самурай шел в сандалиях-гэта, каждая из которых была приподнята на два зубца. Ронин слышал его громкие шаги по площадке, но не голос. Они обменялись несколькими словами, после чего мальчик почтительно поклонился своему учителю.

— Мы сейчас придем! — крикнул самурай, помахав рукой.

Они направились к павильону темидзуя [7] , где из горного источника непрерывно текла очищающая вода. Ученик собирался ополоснуть свои клинки в проточной воде, но учитель ударил его сзади по голове. Затем он протянул ему полотенце, которым мальчик вытер клинки, прежде чем вложить их в ножны. Затем учитель и ученик синхронно выполнили процедуру очищения. Ронин спросил себя, не отец ли это и сын, но внешне все отличало их друг от друга. Кожа учителя, похоже, стала дубленой за долгие годы странствий по дорогам, в то время как у мальчика она все еще была гладкой. Глаза мальчика были проницательными и полными энергии, глаза пожилого человека — усталыми и полными юмора. Его борода была растрепанной, с проседью, а волосы напоминали Ронину мокрого енота, без малейшего представления об эстетике или этикете. Мальчик, со своей стороны, поправил чонмаге, пучок волос, на своей небритой макушке, как только вымыл руки.

7

Тэмидзуя — павильон для омовения рук и рта в синтоистских храмах. Как правило, располагается у входа на храмовую территорию и выполняется в форме навеса на столбах, под которым находится ёмкость с проточной водой. Название происходит от японского «тэ» — руки, и «мидзу» — вода.

Ритуал омовения состоит в ополаскивании левой руки, после этого правой руки, после этого рта. Воду берут специальным черпаком (хисяку), обычно сделанным из бамбука, но иногда из другого дерева или металла.

Омовения

совершаются перед тем, как подойти к храму.

Когда они подошли к даймё, Ронин заметил, что ближайший к Ёсинао Токугаве самурай что-то шепчет на ухо своему господину. Глаза Ёсинао расширились от удивления. Ронин впервые увидел спонтанные эмоции на лице даймё.

— Мне сказали, что вы мастер Мусаси Миямото, — сказал даймё, что вызвало изумление у всех остальных охранников, в том числе и у Ронина.

— Ягю-доно прав, и у него хорошее зрение, — ответил Мусаси с веселой улыбкой на губах. — Как вы меня узнали?

— Так же, как вы узнали меня, — ответил тот, кого звали Ягю. — Хотя мы никогда не встречались, в моей голове мы много раз сражались.

— Надеюсь, вы не обошлись со мной слишком сурово, — сказал Мусаси, постукивая себя по виску.

— Мне еще предстоит вас победить, — ответил самурай Ягю, прежде чем оба покатились со смеху.

Все это было просто поразительно для ушей Ронина. Самураем рядом с даймё, как теперь понял одинокий воин, был Ягю Хегоносукэ, нынешний глава школы Синкагэ-рю и один из самых уважаемых фехтовальщиков в империи. На самом деле, можно было сказать, что перед ним стоял единственный ныне живущий фехтовальщик с большей репутацией, чем у самурая, стоявшего напротив него. Мусаси Миямото, создатель кэндзюцу Нитэн Ити-рю, использующего оба клинка одновременно, и легендарный странствующий воин, почтил Дзёкодзи своим присутствием. Некоторые люди сомневались в его существовании до такой степени, что называли его выдумкой, и действительно было удивительно, что один человек сумел победить стольких мастеров в своей юности. Он стал более сдержанным после своей знаменитой дуэли на острове Ганрю, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он непревзойденный мастер и к тому же бесстрашный, судя по его расслабленному поведению.

— Приношу свои извинения за столь позднее прибытие, — с поклоном обратился Мусаси к даймё. — Это моя вина, что я проснулся слишком поздно.

— Вы оказываете нам честь своим присутствием, Миямото-доно, — ответил Ёсинао. — А ты кто такой?

— Я Микиносукэ, — ответил мальчик, ткнув себя в грудь большим пальцем правой руки. Шлепок пришелся ему по затылку с громким звуком.

— Следи за своими манерами, — беззлобно сказал учитель.

— Меня зовут Микиносукэ, господин Токугава, — сказал мальчик более вежливо, отвешивая глубокий поклон, почти касаясь головой колен. — Первый ученик Мусаси-сэнсэя.

— Единственный ученик, — поправил Мусаси, опуская руку на плечо своего ученика.

— Приветствую вас обоих, — сказал даймё и протянул руку в сторону пустых матов. — Пожалуйста, присаживайтесь.

Они сели позади Ронина, который собрал всю свою силу воли, чтобы не глазеть на самого знаменитого ронина из когда-либо живших, и вместо этого сосредоточился на том, чтобы в третий раз наполнить свою чашку.

На этот раз ничего не происходило в течение долгих минут, может быть, десяти, и Ронин услышал, как мальчик неловко меняет положение позади него. Самурай в черном, которого он встретил утром, шагнул к своему господину и что-то прошептал, на что Ёсинао ответил коротким кивком. Казалось, что число восемь будет последним, и Ронин вздохнул при мысли о том, что так много воинов либо погибло, либо отступило. Он подумал о Таро Дайсуке, гадая, по-прежнему ли старик вызывающе стоит под ржавым пологом леса. Но затем, как раз в тот момент, когда Ёсинао Токугава, казалось, был согласен с результатом, с другой стороны площади раздался громкий крик.

— Эй! Вернись! — раздался в высшей степени сердитый голос.

Взрыв каркающего смеха был единственным ответом, и даже издалека Ронин услышал, как две пары ног бегут к храму. Самурай вылетел из-за занавеса, как пушечное ядро, с мечом в руке и широко открытым от восторга ртом. Створка даже не успела закрыться, как другой тэнгу прыгнул вслед за самураем.

— Ты… ты жульничаешь! — закричал тэнгу, указывая клинком на смеющегося самурая, который теперь согнулся, чтобы отдышаться.

— Что? Я? Жульничаю? — спросил он между вдохами. — Кто сказал, что я должен был драться с тобой? Я просто должен был пройти мимо тебя, так?