Нелюбимый
Шрифт:
Она стоит передо мной, передняя часть её платья промокла, нижнее бельё скомкано в руке, на лице одновременно надежда и тревога.
— Я не могу взять свои слова обратно, — выпаливает она, поднимая подбородок.
— Бринн, пожалуйста…
— Мне нужно переодеться, — быстро говорит она, теребя браслет, который никогда не снимает. — А потом нам нужно поговорить.
Я смотрю ей вслед — лёгкое покачивание бёдер, мягкое прикосновение босых ног к полу. Она любит меня.
«Что означает, она должна уйти, Кэсс.
Ты
Ты жил этой фантазией достаточно долго.
Пришло время попрощаться».
Когда она возвращается на кухню, на ней джинсы и обтягивающая футболка, ноги всё ещё босые, волосы собраны в конский хвост. Она стоит на краю ковра между гостиной и кухней, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с таким выражением, которое разрывает моё проклятое сердце.
— Я знаю, что сказала, что не влюблюсь в тебя и что мы не будем обсуждать наши чувства… но я ничего не могу поделать. Я люблю тебя, Кэссиди. Ты — лучший человек, которого я когда-либо знала. И когда я вижу своё будущее, я вижу в нём тебя. Я хочу, чтобы ты был в нём.
«Я тоже, милая Бринн. Я тоже вижу тебя в своих мечтах…»
Я сжимаю зубы.
«…но это зашло достаточно далеко».
Пришло время проснуться и посмотреть в лицо реальности.
— Я вёл обратный отчёт дней, — лгу я, положив ладонь на спинку кухонного стула, не в силах смотреть ей в глаза. — Через два дня я увезу тебя обратно в цивилизацию или мы уйдём отсюда пешком. Но, в любом случае, это должно закончиться, Бринн. Мы согласились, что…
— Нет! — кричит она, качая головой, приближается ко мне и становясь позади другого стула за столом. — Нет! Это не конец. Ты не можешь так думать, Кэсс!
— Я действительно так думаю, — говорю я, заставляя себя произнести эти слова, потому что самой худшей судьбой для моей Бринн, было бы обременить её со мной. — Мы не можем быть вместе. Я ясно дал это понять с самого…
— Почему нет? — кричит она, хлопая ладонью по столу. — Может быть, ты ещё не любишь меня, но ты заботишься обо мне! Я знаю, что это так! Не лги мне и не говори, что ты этого не делаешь, потому что я знаю, что это так, Кэссиди!
— Я не могу любить тебя! — кричу я ей в ответ, пробегая руками по волосам. — Я просто… я не могу. Я не могу быть с… ни с кем.
Она обходит стул, и подходит ближе ко мне.
— Почему нет? Что с тобой случилось? Почему ты переехал сюда? Почему твоя мама умерла без медицинской помощи? Где фотографии твоей семьи? Почему ты меняешь тему всякий раз, когда я спрашиваю о твоём отце? Почему ты не можешь любить меня?
Она выкрикивает мне в лицо этот поток вопросов, и они заставляют меня дрожать, потому что ответы складываются в истину, которую я должен скрывать. Эти ответы напоминают мне, всецело и основательно, о каждой причине, по которой я не могу иметь Бринн Кадоган. Она думает, что если мы поделимся своим прошлым и разберёмся в этих вопросах, то сможем найти ответы,
Я смотрю на неё, моя челюсть сжата, а глаза горят.
Она делает ещё один шаг ко мне, теперь она в пределах досягаемости, и говорит более мягким голосом.
— Мне всё равно, что случилось, — всхлипывает она, и слёзы текут по её лицу. — Прошлое не имеет значения. Только настоящее время. Я хочу быть с тобой. Я люблю тебя… таким, какой ты есть.
Она прерывисто вздыхает и тянется к моей руке, но я инстинктивно отступаю назад, подальше от неё. Её прикосновение, которого я жажду, может разрушить мою решимость, и я не могу этого допустить.
— П-пожалуйста, К-Кэсс.
— Нет.
Мои слёзы берут верх надо мной, поэтому я отворачиваюсь от неё и в отчаянии опускаю взгляд на пол.
— Кэссиди, — всхлипывает она.
— Это… просто… не… возможно, — тихо выдавливаю я.
— Пожалуйста, — умоляет она. — П-пожалуйста, послушай. Мы могли бы… мы могли бы найти м-местечко поближе к городу, но уединенное. Мы могли бы… ж-жить вместе. Ч-читать и з-заниматься любовью. Мы м-могли бы завести п-пару детей и…
Пару детей… пару детей… пару детей…
Слова звенят в моей голове как пули, выпущенные в металлическую бочку, и я не могу дышать, потому что иметь детей было бы неправильно, было бы злом, было бы нарушением старых обещаний, которые всё ещё важны и должны быть выполнены.
Всё во мне восстаёт против того, что она говорит, и закручивается вихрь паники. Мои кулаки сжимаются в знак протеста, а она всё ещё стоит передо мной, говоря о маленьких домиках, уединении и детях — обо всём, чего я так чертовски, отчаянно хочу и никогда не смогу получить. Мир вращается слишком быстро, и у меня не хватает времени, и я ненавижу то, кем я являюсь, и я слышу, как внутри меня поднимается рёв боли.
— Неееееет! — я кричу что есть мочи, надвигаясь на неё, как маньяк, когда она замолкает. — Никогда! Никогда! Никогда!
Я поднимаю трясущийся кулак и держу его перед собой.
— ЗАМОЛЧИ!
Она задыхается, её глаза широко распахнуты от страха, и она бросается назад, прочь от меня, её ноги ступают в лужу на полу. Я смотрю, как она пытается, почти как в замедленной съёмке, восстановить равновесие, но не может. Она поскальзывается и падает, вскрикнув, когда её запястье первым ударяется об пол, прерывая падение.
Она кричит, потом всхлипывает, сворачивается калачиком на полу и прижимает запястье к груди, рыдая.
Я стою над ней.
Я стою над своей любимой сломленной девушкой, сжимая кулаки, пока она плачет.
И внезапно время и пространство будто трансформируются, и я чувствую, как дух моего отца проходит сквозь меня. И в эту долю секунды я знаю, что было много, много раз, когда он стоял над женщиной, которой только что причинил боль, и смотрел, как она плачет.
Прямо как я.
Точно так же, как он.