Нелюбимый
Шрифт:
Во-первых, портрет, который снял Кэссиди. Я вспоминаю, что он был сделан в 1995, когда ему было пять. На нём был он, его мама и мужчина в возрасте.
Во-вторых, есть фотография его триумфа в Малой лиге, когда ему было семь лет. И в заголовке упоминаются его родители, живущие в Миллинокете, так что они ещё не переехали сюда.
В-третьих, я знаю, что мать Кэссиди умерла тринадцать лет назад, когда Кэссиди было четырнадцать. Поскольку я живу в её комнате и ношу кое-что из её одежды, думаю, что могу с уверенностью предположить, что она жила
Значит, он переехал сюда не взрослым. Он переехал сюда, когда был ещё ребёнком — где-то между семью и четырнадцатью годами. Предположительно, переехал с родителями, но то, что с мамой — совершенно точно.
Что означает…
Кэссиди не сам выбрал такой образ жизни.
Он просто решил остаться.
Всё ещё прижимая к груди «Молитву об Оуэне Мини», я отворачиваюсь от книг и возвращаюсь в свою комнату, задаваясь вопросом, почему он так и не вернулся в мир… и гадая, почему его мать покинула его.
***
Я на четвёртой главе, когда слышу, как открывается и закрывается входная дверь, и удивляюсь выбросу адреналина, который получаю. Я так счастлива, что чувствую себя светлячком в сумерках, который светится изнутри.
Кэссиди дома.
Я слышу, как он ставит что-то на кофейный столик в гостиной, прежде чем появиться в дверном проёме, его тело покрыто пылью и грязью, на голове шахтёрская каска.
— Ты проснулась, — говорит он.
— Да. Ты вернулся.
— Да, — мрачно отвечает он.
— Как прошёл твой поход?
Он вздыхает.
— Хорошо, я думаю.
— В чём же преимущество? — спрашиваю я.
— Чего?
— Походов ночью?
— Тихо. Мирно. Я не знаю.
Он отмахивается от вопроса, выглядя раздражённым.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо. Лучше с каждым днём.
Но он, кажется, не в духе.
— С тобой всё в порядке?
— Мне нужно принять душ, — говорит он, отворачиваясь. — Потом я приготовлю тебе завтрак.
— Я чувствую себя лучше. Действительно. Я могу помочь.
— Не беспокойся об этом, — бросает он через плечо, уже уходя.
Я смотрю, как он уходит, но не испытываю обычного трепета от наблюдения за тем, как его тугая задница медленно удаляется. Он чем-то расстроен, и я обнаруживаю, что это беспокоит меня гораздо больше, чем я ожидала.
Тогда нечто ужасное приходит мне в голову:
Может быть, я стала для него обузой. Может быть, он хочет, чтоб меня здесь не было.
Необходимость заботиться обо мне означает, что у него нет свободы, чтобы приходить и уходить, когда он хочет. Ему приходится возвращаться сюда каждые несколько часов, чтобы проверить меня, а я здесь уже довольно давно. Сколько? Четыре дня? Пять? Хмм. Три дня без сознания. Ещё три после лихорадки. Плюс сегодня… Семь. Семь дней. Я здесь уже неделю, а это значит, что сегодня…
— О, Боже, — бормочу я.
Сегодня 26 июня.
Сегодня тридцатый день рождения Джема.
Я закрываю
Когда я снова открываю их, Катадин стоит передо мной высокая и мощная, и я удивляюсь глубокому чувствую покоя, которое испытываю, глядя на неё. Да, мои глаза полны слёз, но дыхание не перехватывает, а сердце не болит.
Джем ушёл. Но я всё ещё жива.
То, что случилось с Уэйном, было ужасно, но нахождение в опасной для жизни ситуации заставило меня понять, что я хочу эту жизнь. Я хочу её очень сильно.
И я благодарна Кэссиди за то, что сохранил её.
Я чувствую, как слёзы текут по моим щекам, но позволяю им упасть.
«Прощай, Джем, — думаю я, глядя на мягкие вершины его любимой горы. — Мне жаль, что я не смогла оставить частичку тебя на Катадин, но я знаю, что часть тебя всегда будет там. Твоя душа найдёт свой путь обратно в то место, которое ты любил больше всего на свете».
— Бринн?
Я оборачиваюсь и вижу Кэссиди, с мокрыми волосами, босыми ногами, в чистой одежде, стоящего в дверном проёме. Он с тревогой всматривается в моё лицо.
— Что случилось? — спрашивает он, преодолевая расстояние между нами в два шага, его несовпадающие глаза пристально изучают мои. — Почему ты плачешь? Что случилось? Ты в порядке?
— Сегодня день рождения Джема.
— Ох.
Он вздыхает, медленно садясь рядом со мной, стараясь не задеть моё бедро.
— Мне жаль.
— Мне тоже, — говорю я, всматриваясь в лицо Кэссиди.
Он сжимает челюсть, его взгляд яростный, когда он отворачивается от меня.
— Я ходил его искать. Рюкзак. Телефон.
— Что? — говорю я, слегка наклонившись вперёд, у меня перехватывает дыхание, сердце колотится.
— Это то, что я делал прошлой ночью, — бормочет он. — Но я… я подвёл тебя.
Моя грудь так напряжена, так полна, пока я перевариваю это новое знание, я не знаю, что делать. Мои пальцы впиваются в простыни, скручиваясь, как будто они пытаются удержать себя от… от…
— Ты подвёл меня? — Делая что-то настолько безумно доброе и заботливое? — Как ты меня подвёл?
— Он исчез, — тихо говорит он, глядя на меня печальными, затравленными глазами. — Я осмотрел всё вокруг — весь навес и окружающий его лес. Под ветвями и листьями. Я… я хотел найти его для тебя. Я хотел, чтобы ты смогла…
Мои пальцы отрываются от простыней, и я наклоняюсь вперёд, обвивая руками шею Кэссиди и притягивая его к себе. Я уничтожена громадностью его сердца, бескорыстием его души.
— Ты в-вернулся н-назад? — всхлипываю я, рядом с его ухом.
Его руки обвивают меня, прижимая к себе, и я кладу щёку ему на плечо. Моё дыхание обвевает его шею, когда я плачу.
Его горло урчит рядом с моими губами, и я чувствую его вибрации, когда он говорит.
— Я… я пошёл… я имею в виду, я забрался обратно наверх, но его не было…